Настя Чацкая – Платина и шоколад (страница 41)

Гермиона ухмыльнулась, ставя сумку на стол и думая о том, что останься Паркинсон до утра в соседней спальне, она бы тоже проснулась от столь задушевных песен в душе. Но Малфой никогда не позволял ей остаться в своей постели. Это были его личные размышления, в которые Гермионе вникать не хотелось, хотя какая-то очень глупая её часть в тайне радовалась от этого. Чего именно — неясно. То ли от того, что даже для Малфоя есть какая-то святая святых, куда нет доступа кому попало. То ли от осознания того факта, что он не такой ширпотреб, как казалось. Если только в определенном смысле.­

За спиной раздался тихий стук, и девушка резко развернулась. На каменном подоконнике сидел огромный черный филин, узнать которого было не так сложно. Семейный почтовик Малфоев смотрел на гриффиндорку своими желтыми глазами сквозь стекло, нетерпеливо переминаясь с лапы на лапу. В клюве зажат небольшой конверт.­

Гермиона выпустила сумку из рук и подошла к окну, кусая губы. Малфой убьёт её, если узнает, что она приняла его почту. Чёрт, пусть сам разбирается со своими письмами. Намереваясь вернуться к столу, она вздрогнула от очередного стука. Птица смотрела на неё почти с недоумением, не понимая, почему у неё не хотят принять конверт. ­

Нахмурив тонкие брови, девушка решительно сжала губы и открыла створку, осторожно забирая письмо из изогнутого клюва. Филин тут же благодарно ухнул и хлопнул своими широкими крыльями по бокам. ­

Пергамент был даже не в конверте. Будто обычная записка. Если присмотреться, можно было увидеть аккуратные буквы на сложенной стороне. Может быть, это от Пэнси? Она могла устроить Малфою минутку романтики, пробраться в Башню сов и... ­

Или от Нарциссы? ­

Интересно было бы взглянуть на общение сына с матерью. Наверное, в таком сыночке она души не чает. Вырастила чадо на свою голову. А возможно, послание от Люциуса, который на самом деле жив? И, может быть, Гермиона держит в руках опаснейший компромат, за прочтение которого её могут убить.­

Она не сдержалась и фыркнула. ­

Нет. Читать чужую почту, а тем более почту Малфоя, она не станет. Просто положит это на стол, и пусть сам решает... Она уже почти протянула руку, почти выпустила письмо из пальцев, но лихорадочный интерес нездоровой волной накрыл грудную клетку.­

Судя по тому, что писал «Пророк» — Нарцисса была не в себе после произошедшего летом. Что она писала сыну?­

Чёрт, он же не узнает об этом. Достаточно просто развернуть две половинки пергамента. Он ведь не в конверте, значит, ничего важного там быть не может. Гермиона воровато обернулась, прислушиваясь. Тишина. Может быть, Малфой пошел в ванную или же выбирает рубашку, которую наденет сегодня. Покосилась на филина, который старательно вычищал перья, не обращая особого внимания на девушку. ­

Она всё ещё сомневалась, а пальцы уже разворачивали шероховатую бумагу. Сердце билось в груди так, будто намеревалось пережевать само себя своими же ударами. Кляня свое гриффиндорское любопытство, Гермиона впилась глазами в первые строки, выведенные мелким женским почерком. ­

«Мой сын Драко!».­

И уставилась на эту фразу, моргая.­

Странное обращение от родного человека к родному человеку, подумала она, снова хмуря брови. Представив себе на секунду, что мать обратилась бы к ней подобным образом, моя дочь Гермиона!, ей стало смешно. Возможно, у аристократов положено официальное обращение к членам семьи. Интересно, а к мужу она тоже обращалась «мой муж Люциус»? ­

А возможно... она действительно была не в себе.­

Гермиона продолжила читать, покусывая губу и чувствуя себя немного преступницей, но получая от того несказанное удовольствие. ­

«Надеюсь, у тебя все хорошо, и мои письма к тебе доходят. Сегодня вечером меня посетил мужчина, который представился Логаном. Он вёл себя так, будто долгое время знал меня. Скажи мне, были ли у меня знакомые с таким именем?..»­

Девушка перечитала последнюю строку, озадаченно приподнимая брови. Что значит «были ли знакомые»? Гермиона нахмурилась, не позволяя острой жалости взять над ней верх.­

«...Он говорил очень странные вещи о...»­

— Грейнджер, ты просто титан идиотизма, и если думаешь, что твои вопли в душе это забавно или что они как-то подтверждает твоё... ­

Издевательский голос за спиной заставил Гермиону подскочить на месте, вскидывая голову, а внутренности — медленно сползти куда-то в район коленей, оставляя после себя лишь ледяную пустоту. Слизеринец стоял в проёме арки, ведущей на лестницу. Чёртово письмо жгло руки так, что хотелось тут же выкинуть его, однако Гермиона замерла, глядя на Малфоя.­

Он резко замолчал — взгляд упал на филина на подоконнике, а затем на письмо в тонких пальцах. И внезапно глаза сузились, становясь похожими на две глыбы льда. Тишина, повисшая в гостиной старост, напугала Гермиону даже больше, чем полет на Клювокрыле когда-то, с Гарри и Сириусом. По крайней мере, и тогда, и сейчас у нее было ощущение, что она сейчас рухнет вниз и разобьётся. ­

— Какого хера ты делаешь?­

— Я... ­

Взгляд лихорадочно метался по комнате, похолодевшие пальцы теребили бумагу. Она буквально чувствовала, как он сатанел. ­

— Послушай...­

Малфой подлетел к ней, не отрывая взгляда от пергамента, и гриффиндорка отшатнулась, автоматически заводя руки за спину и ловя на своём лице его бешеный взгляд. ­

— Дай сюда, — зарычал он глухо, уничтожая её, прожигая льдом из глаз. ­

— Послушай, я не хотела читать. Твой филин... я открыла окно... оно правда... там нет ничего такого. ­

— Дай сюда письмо! — его рёв эхом отдался в голове, разбиваясь о черепную коробку и вонзаясь острыми осколками куда-то глубоко внутрь. До мяса. До кости. ­

— Мерлин, Малфой. Выслушай меня, — лепет, почти детский, почти неслышный. ­

Резкое движение. Она зажмурилась — рука его взметнулась в воздух. Сейчас он ударит её. Сейчас. Сама виновата. ­

Сама. Сама.­

Сердце вторило бьющему в голове слову, а тело сжалось. Внезапный рывок крепких пальцев — и она каким-то невообразимым маневром приземлилась боком на диван, а письмо было вырвано из рук. Что это было? Он её просто отшвырнул на подушки вместо того чтобы ударить, как она и предполагала.­

Со страхом приоткрыв один глаз и задыхаясь от колотящего в горле сердца, Гермиона уставилась на его напряженный профиль, а затем взгляд упал на руки, комкающие пергамент.­

— Малфой...­

— Ни слова, Грейнджер. Ни слова, блядь, иначе я убью тебя, — он цедил слова, комкая письмо с остервенением, а затем бросил его в камин, не глядя. Дыхание было неровным, рваным. Руки сжимались и разжимались, а затем метнулись вверх и принялись завязывать галстук, который расслабленной змейкой свешивался из-под воротника легкой рубашки.­

Гермиона молча смотрела за четкими, заученными движениями, недоумевая, зачем он выкинул письмо, что уже горело в огне. ­

— Оно... оно было от Нарциссы.­

— Я знаю, — рявкнул он, поворачивая к ней голову и уничтожая взглядом, — и ты не имела никакого долбаного права лезть туда. ­

— Я и не лезла. Твой филин постучал в окно и...­

— И попросил прочесть мою почту?!­

— Не нужно орать на меня! ­

Его взгляд вцепился в её собственный, и гриффиндорке показалось, что в гостиной зазвенели сталью два скрещенных меча. ­

— Не нужно совать свой нос не в свои дела, чтобы я не орал на тебя, чёртова сука!­

Руки Малфоя оторвались от галстука и снова принялись сжиматься и разжиматься на уровне её носа. Это чертовски нервировало. Казалось, малфоевским пальцам не терпится сжаться на её шее, и Гермиона отодвинулась в дальний угол дивана, соизмеряя расстояние до брошенной на столе сумки. ­

— Если я ещё раз увижу тебя рядом с тем, что принадлежит мне... ­

— Чёрт возьми, Малфой! Я ничего не украла, я всего лишь... — она замолчала, когда кончик его палочки уставился прямо ей в лицо. ­

— Не перебивай меня, Грейнджер.­

Просто невероятно!­

— Что? Убьёшь меня, да? В гостиной старост? ­

Гермиона резко поднялась на ноги, глядя ему в глаза. Палочка поднялась вслед за ней.­

— Зубы прорезались? Аваду хочешь схлопотать? ­

— Твои угрозы, Малфой, такие пустые. ­

Его губы скривились. Захотелось убить её, убить сейчас же, эту маленькую заносчивую сучку. Прямо сейчас плюнуть Круцио ей в лицо. Смотреть, как она корчится на полу, откусывает от боли свой грязный язык. ­

Он чувствовал себя таким униженным и беспомощным оттого, что не мог произнести непростительное заклятие. Не потому, что было нельзя. А потому что не мог. ­

Её глаза. Её волосы. Она. ­

Такая настоящая, живая, почти такая же разозлённая, как и он. Что он мог сделать? Что, кроме «пустых угроз» и беспомощной злости, когда у него в носу до сих пор жил её запах, который остался от её мыла и шампуня в душе?­

— Тебе еще аукнется это, Грейнджер. ­

Он едва не подавился собственным ядом, выплёвывая эти слова. Ненавидя её за неё саму. Ненавидя себя за столь хилую угрозу. Она скривилась. Не верила. Да, не верь мне, грязнокровка. Я сам еще не знаю, что сделаю, но заставлю тебя упасть на тот же уровень, где сейчас валяюсь я в собственных глазах. ­