Настасья Райс – Соседка снизу. Подарок на новый год (страница 4)

— Да, я вас жду. Поднимайтесь. — Он кладет трубку и поворачивается ко мне. — Мастера приехали, я их встречу. Дайте, пожалуйста, ключ от вашей квартиры.

4 глава

Пока мастера гремят, откачивая воду из провисших натяжных потолков, и устанавливают гудящие промышленные осушители, я удаляюсь на балкон в квартире Насти — единственное место, где можно говорить, не перекрикивая натужный гул техники. Набираю Стаса — мою правую руку и единственного человека, которому могу позвонить в час ночи.

— Привет. Слушай, друг, беда, — без прелюдий врубаюсь в суть, когда он берет трубку после второго гудка. Объясняю ситуацию в двух словах: потоп, соседка, испорченный ремонт, необходимость все восстановить в срочном порядке. — К завтрашнему дню мне нужны отделочники. Хорошие. С материалами. Я знаю, что это ад и издевательство, особенно за несколько дней до Нового года, но иначе нельзя. Ценой не стесняйся.

В трубке наступает пауза, которую заполняет лишь ровное гудение городской ночи и удаленный гул осушителей.

— Понял, — наконец говорит Стас, и в его голосе я слышу уже деловой расчет. — Обзвоню всех, кого знаю. А что, Мия-то молодец, — его тон внезапно становится ироничным. — Нашла тебе, значит, Снегурочку на праздник. А то все один да один, как монах-отшельник.

— Не неси ерунду, — фыркаю я, но уголки губ предательски дергаются. Массирую двумя пальцами переносицу, где пульсирует начинающаяся головная боль. — Это не Снегурочка, а разъяренная фурия, у которой я разгромил только что отремонтированное жилище.

— Тем интереснее, — смеется он в трубку. — Хорошо, когда с характером. Ладно, не отвлекаю. Будут тебе твои рабочие к утру.

Кладу трубку, прислоняюсь лбом к прохладному стеклу окна. Слова Стаса отзываются странным эхом внутри. «Нашла тебе Снегурочку». За последние пять лет у меня никогда не доходили отношения до чего-то серьезного. Были встречи. Мимолетные, удобные. Проведенные вместе ночи, которые заканчивались с первыми лучами солнца. Но никого я не знакомил с Мией. Никогда. Даже в мыслях не допускал. Наш с дочкой мир, наш островок — я охранял его как дракон, не подпуская никого близко. Почему? Потому что боялся. Боялся новой боли, нового предательства. Боялся, что кто-то посторонний нарушит эту хрупкую идиллию. А сейчас эта самая «Снегурочка» с ледяными глазами сидит в моей квартире. И дочь, вместо того чтобы бояться, тянется к ней. Ирония судьбы — жестокая, но идеально выверенная.

— Мирослав Вячеславович? — в приоткрытую дверь балкона заглядывает бригадир, Сергей, мужчина лет пятидесяти с усталым, но доброжелательным лицом. За его спиной слышно громкое, монотонное гудение осушителей.

Поворачиваюсь к нему, переводя мысли с личных тревог на рабочие рельсы.

— Мы закончили. Воду из потолков откачали, что могли. Просушки установили в каждой комнате, — он делает паузу, вытирая испачканную руку о комбинезон. — Нужно, чтобы они крутились всю ночь без перерыва, иначе плесень пойдет по стенам. Завтра с утра приедем, проверим влажность.

— Понял. Хорошо, — киваю я, оценивая скорость и качество работы.

— Только вот что… — Сергей немного мнется. — Кто-то должен быть на месте. Приборы мощные, шнуры, розетки… На всякий пожарный. Я могу парня оставить дежурить, если нужно.

— Не надо, — почти сразу отвечаю я. Мысль о чужом человеке, тем более незнакомом рабочем, остающемся ночью в квартире Насти, вызывает у меня глухое внутреннее сопротивление. — Я сам. Разберусь.

Бригадир смотрит на меня с легким недоумением, но пожимает плечами — платят хорошо, значит, и причуды заказчика терпеть можно.

— Как скажете. Завтра позвоним перед выездом.

Провожаю ребят в прихожую, рассчитываюсь наличными. Это мелочь по сравнению с тем, что предстоит. Парни неспешно собирают свой инструмент в огромные сумки.

Выходим в подъезд. Они, перебрасываясь усталыми репликами, направляются к лифту. Я жду, пока металлические двери закроются за ними с глухим стуком, поглотив шум их голосов. Тишина подъезда кажется вдруг оглушительной. Поворачиваюсь к двери Насти, проверяю, хорошо ли она закрыта, затем медленно, с каким-то странным чувством тяжести в груди, отправляюсь к себе. Остаток ночи мне предстоит провести между двумя дверьми. Осознание этого почему-то не пугает, а, наоборот, придает странную, четкую определенность. Есть задача. Нужно ее выполнить. Все просто.

Тихонько захожу в квартиру, и меня обволакивает густая, теплая тишина. Только звук тепловой пушки разрушает тишину, что я включил просушить пол ванной и в коридоре. Мия, конечно же, уснула без задних ног — время давно перевалило за детское.

Скидываю кроссовки в прихожей и прохожу на кухню. Она пустая. Приглушенный свет подвесных ламп мягко падает на столешницу, где стоит одна-единственная кружка — та самая, из которой пила кофе Настя. Она вымыта и поставлена на сушилку, сверкая каплей воды на ручке.

Дальше, почти на цыпочках, иду в спальню дочки. Дверь приоткрыта, из-за нее льется мягкий свет ночника в форме луны. Я заглядываю внутрь — и замираю на пороге. Дыхание перехватывает, а сердце делает внезапный, болезненный кувырок, будто споткнувшись о невидимое препятствие.

Они спят. На широкой кровати, утопающей в розовом покрывале с единорогами. Мия превратилась в безмятежное, умиротворенное облачко. Она практически лежит на Насте, уткнувшись личиком в ее шею, а одной рукой крепко обхватила ее за талию. А Настя… Настя, вся такая строгая и неприступная несколько часов назад, спит, повернувшись к Мие.

И в этом мягком свете я не могу отвести от нее глаз. Она просто прекрасна. Длинные ресницы отбрасывают тени на щеки, губы, которые до этого были плотно сжаты, теперь расслаблены, приоткрыты. Светлые волосы растрепались по подушке, одна прядь упала на лоб. Линия ее плеча, обнаженная из-под сползающего рукава свитера, кажется невероятно хрупкой и женственной. В спокойствии ее лицо теряет всю ту защитную броню, за которой она пряталась, и становится удивительно мягким, открытым, почти беззащитным. Я смотрю на нее и понимаю, что никогда не видел ничего прекраснее этой картины — моя дочь, доверчиво прильнувшая к этой девушке, и эта девушка, обнимающая ее с такой естественной нежностью, будто делала это всегда.

Стою, не смея пошевелиться, боясь разрушить эту хрупкую картину. Что-то в груди сжимается — что-то щемящее, теплое и бесконечно сложное. Впервые за долгие годы я чувствую не тяжесть ответственности, а… умиротворение. И страх. Дикий, иррациональный страх от того, насколько легко этот мир, который я так яростно охранял, принял в себя чужого человека.

5 глава

Просыпаюсь от неожиданного пинка в бок. Распахиваю глаза, и в полусумраке передо мной возникает размытый силуэт ребенка. В первые секунды пробуждения мозг, затянутый паутиной глубокого сна, отчаянно пытается сообразить: что, где и почему. И только потом, когда сознание прорезается сквозь туман, до меня с ледяной ясностью доходит — я уснула в доме Мирослава. На кровати его дочери. Боже правый.

Аккуратно с осторожностью, начинаю высвобождаться из объятий малышки. Мия во сне хмурится и причмокивает, но не просыпается, когда мне, наконец, удается отодвинуться и встать я босиком, на цыпочках, пробираюсь по розовому ковру к двери.

В коридоре меня сразу, как теплой волной, накрывает аппетитный, дразнящий запах. Сладковатый, с нотками ванили и поджаристого масла. От него начисто смываются остатки сна, и в желудке предательски урчит. Но сначала — в ванную.

Включаю свет и едва сдерживаюсь, чтобы не ахнуть от собственного отражения в зеркале. Волосы — будто в них гнездилась стая воробьев, тушь чуть расплылась, на щеке отпечатался шов от подушки. «Красота-то какая», — с горьковатой иронией думаю я, торопясь умыться ледяной водой, кое-как пригладить волосы и стереть следы косметики.

Приведя себя в более-менее человеческий вид, следую на кухню, ведомая тем самым божественным ароматом. В проеме останавливаюсь как вкопанная, застигнутая врасплох открывшейся картиной.

Мирослав стоит у плиты, спиной ко мне. Он в простой темной футболке, которая натягивается на широких плечах и спине при каждом движении. В одной руке у него сковорода, которую он ловким, уверенным движением запястья встряхивает, и золотистый блин взлетает в воздух, переворачивается и аккуратно приземляется обратно с тихим шуршащим звуком. Свет утреннего солнца, пробивающийся сквозь панорамное окно, обрисовывает его профиль, жесткую линию скулы, сосредоточенный взгляд, устремленный на сковороду. Это выглядит… чертовски сексуально. Нет, не просто «мужчина готовит». Это мастерство, уверенность, какая-то почти медитативная сосредоточенность в каждом жесте.

В голове сама собой проносится мысль, ясная, как этот утренний свет: «Вообще, если мужчина умеет так готовить… да за такого можно хоть сейчас замуж выходить».

— Доброе утро, — его голос, чуть хрипловатый заставляет меня вздрогнуть.

Мирослав поворачивается, держит в руке сковороду и смотрит на меня. На его лице — не та уставшая, напряженная маска, что была вчера, а мягкая, настоящая улыбка. И почему-то от этого сердце делает нелепый прыжок. В этом утреннем свете он выглядит опасным.