Настасья Карпинская – Пустая карта (страница 3)
Вытащив из сумки пачку сигарет, чиркнула спичкой, подкуривая и сделав затяжку, двинулась по обочине проселочной дороге в сторону виднеющегося вдалеке поселка городского типа. Сапоги месили грязь, а погода неумолимо напоминала о прошлом.
На календаре 19***год, мне семь. Я жую битум на стройплощадке неподалеку от дома, бегаю постоянно с разбитыми коленками, вечерами смотрю спокойной ночи, малыши, а по праздникам езжу с мамой и папой в детский мир. Деревья еще большие, мир бескрайний и дружелюбный и все еще впереди. Именно так мне и казалось. А потом ушел отец.
Просто собрал в потертый чемодан свои вещи и не обращая внимания на мать, застывшую у стены в коридоре, как изваяние, ронявшую молчаливые слезы и держащую на руках трехмесячную Алинку. Поцеловал меня в макушку и ушел. И мой мир разрушился, точнее, будет сказать, что просто мои розовые очки, присущие всем детям, в одно мгновение разбились, оголяя и открывая неприкрытое зло этого мира, его грязь, боль и беспощадность. Тогда тоже была такая же весенняя слякоть и грязь, я вышла гулять, резиновые сапоги тонули в грязной жиже, издавая чавкающие звуки, я бродила по детской площадке у дома, несмотря на моросящий дождь, не желала идти домой, где была орущая Алинка и тихо плачущая мать.
Это случилось двадцать три года назад, отец так и не вернулся, а я до сих пор помню те резиновые зеленые сапоги, облепленные весенней грязью с крапинками от дождевых капель.
Улицы ПГТ* тоже не особо отличались чистотой, но тут хотя бы был асфальт и идти стало легче.
– Эй, ребятня, – окликнула пацанов лет восьми, гоняющих мяч у одного из частных домов, – где у вас тут вокзал?
– До конца улицы и налево, там станция.
– Спасибо, – отфутболила подкатившийся ко мне мяч обратно мальчонке и, улыбнувшись, подмигнула.
Войдя в одноэтажное кирпичное здание, облезшее снаружи и не видавшее ремонта со времен развала советского союза внутри. Я направилась к окнам с надписью «касса». Словно в машину времени попала: мраморные полы, крашенные эмалью не в один слой, подоконники уже от времени пожелтевшие, потрескавшиеся, и местами облупившиеся. Открывавшие в этих «срезах» целую историю. Беленые потолки со старыми люстрами и желтыми подтеками из-за прохудившейся крыши, деревянные полуразвалившиеся кресла в зале ожидания и часы большие, круглые с белым циферблатом, черными цифрами и бледно-зеленым корпусом, казалось, намертво замурованные в стену.
– Билет до Н-ска, сколько стоит? – обратилась в окно, заставляя грузную женщину лет сорока пяти, оторваться от своего вязания.
– Ускоренный, обычный?
– Разница в стоимости большая? И какой ближайший? – денег в кармане кот наплакал, выданный ЕДП плюс компенсация на билет до Н-ска и заработанные копейки за последние отработанные дни*, итого и двух тысяч нет. Но я готова была отдать их все, лишь бы как можно быстрее увидеть мать и сестру.
– Ускоренный – четыреста рублей, обычный – двести двадцать. Ближайшая посадка в двенадцать тридцать восемь, экспресс.
– Давайте ближайший, – протянула документы в окошко.
– Сколько билетов?
– Один.
Убрав билет в сумку, двинулась единственному киоску в этом здании, на вывеске которого было написано от руки фломастером «Горячий кофе».
– Девушка, кофе можно?
– Вам черный или три в одном?
– Черный с сахаром, а пирожки есть?
– С картошкой, капустой, беляши, сосиска в тесте, самса.
– С капустой один, пожалуйста.
Никогда еще обычная еда не казалась мне настолько вкусной, то ли дело в том, что кофе я за эти два года почти не видела, то ли, то, что ела я не в казарме со всеми, а на свободе.
Людей становилось все больше, и в какой-то момент даже в глазах зарябило от количества красок в одежде, привыкла к серой безликой робе и такой же серой форме надзора. Когда объявили подходившую электричку, все двинулись на перрон и я, перекинув сумку через плечо, двинулась за всеми.
Четыре с половиной часа в мыслях о доме, о маме и в своем чувстве вины перед ней. Я вышла на перрон в своем городе, силясь вспомнить, на какой автобус мне нужно сесть, и, одновременно поражаясь тому, как информация, которую я знала с детства, стерлась из моей памяти за эти два года.
– Оля! Ольга Алексеева, – я повернула голову, с трудом узнавая в стоящей рядом женщине Светку.
– Света,– и ком подкатил к горлу, мы дружили с ней со школьной скамьи, дружили так, что нас считали сестрами, два года назад она плакала, успокаивая мою мать в зале суда, когда огласили приговор, разрывая мою душу в клочья. Светка тут же бросилась ко мне с объятьями, стискивая меня в руках.
– Как же я соскучилась…– и отстранившись. – Ты как? Все? – вопросы без вопроса, только тоска и надежда в голосе.
– Сегодня освободилась.
– По УДО*?
– Да.
– Почему не позвонила? Не написала? Я бы встретила.
– Стала бы я тебя напрягать.
– Ой, дура. Я бы прямо к воротам за тобой приехала, если бы знала, – и отвернувшись, крикнула, взмахнув рукой. – Анька, я тут. – И белокурая девочка-подросток в смешной дутой куртке, поспешила к нам. – Племянницу встречаю, родители ее опять по командировкам мотаются, а я за няньку.
– Свет, какой автобус идет отсюда до нас? Вспомнить никак не могу.
– Какой к черту автобус, сейчас отвезу. Анют, ну, давай быстрей.
***
– Слав, – промурлыкала Юля, пройдясь ноготками по моей груди, – отвезешь меня обратно до работы.
– Забыла что-то? – я лениво потянулся на белых простынях, после секса хотелось курить, но выходить на открытый балкон отеля под холодные порывы ветра не было никакого желания.
– Нет, меня Сеня обещал забрать просто, я ему и так соврала, что задержусь.
У Юли был большой плюс – она была замужем, причем глубоко и надолго, с собакой, сыном и дачей по выходным. Поэтому наши отношения она не афишировала и не форсировала в какую-либо сторону, что устраивало и меня, и ее.
– Хорошо, собирайся, – привлек ее к себе, коротко поцеловав. – И не забудь о том, о чем я тебя просил.
– Я постараюсь узнать больше, но ты ведь понимаешь, что я не на той должности нахожусь, чтобы быть настолько в курсе, – когда она сидела в администрации города, было гораздо выгодней, но руководство сменилось, и она была вынуждена уйти. Теперь же Юля работала в налоговой, но на такой маленькой должности, что толку от нее почти не было.
– Юль, у тебя есть уши и мозги, так воспользуйся ими. Ты же знаешь, что я отблагодарю.
– Конечно, знаю, – она улыбнулась и потянулась к сумке за косметичкой, блеснув золотым браслетом, который я подарил ей в прошлом месяце.
Глава 4
– Оля… – выдохнула мама, открыв дверь, и ее глаза тут же наполнились слезами.
– Мамуль, – сделав шаг и скинув с плеча сумку. Теплые крепкие объятия и такой родной и уже почти позабытый запах близкого человека – это, то, чего оказалось, так отчаянно не хватало все эти годы.
– Отпустили? – отстранившись, и с такой тревогой и надеждой, вглядываясь в мои глаза.
– Да, мам, – ее слезы по щекам и душу сжало в железные тиски. – Все хорошо. Я дома мам. Не плачь, пожалуйста.
– Это от радости, дочь, – произнесла, вытирая влагу, носовым платком. – Не ожидала совсем. Ты не написала, не позвонила.
– Прости. Все могло в любой момент измениться, я бы потом чувствовала себя виноватой, – я и так ею себя чувствовала, я была виновата перед ней, за все ее слезы и боль, что она пережила. Эту боль может понять только тот, кто это пережил, кто видел это в глазах своей матери, то отчаянье и безысходность, когда тебе уводит конвой из зала суда. И я бы отдала все на свете, только бы она этого никогда не видела.
Пока я принимала душ, ровно пятнадцать минут по привычке, выработанной за два года, именно столько дают времени всему отряду в банный день в колонии. Мама разогрела обед, и когда я зашла на кухню, она уже замешивала оладьи.
– Мам, зачем? Мне и этого хватит.
– Кушай, садись. Вечером еще Алинка придет голодная.
– А где она сейчас?
– В институте или со своими подружками по городу шатается.
– Учится нормально?
– Да, кто ее знает, Оль, передо мной она давно не отчитывается, – произнесла мама, отвернувшись к плите, и я сделала себе мысленную заметку, поговорить с сестрой и узнать, чем она вообще живет. Алинка была избалованной девицей, после ухода отца, мать была вынуждена работать на двух работах, чтобы нас прокормить, и, видимо, испытывая какую-то вину за свое отсутствие, старалась дать нам все самое лучшее из того, что было в ее силах, а Алинка этим безбожно пользовалась.
– Мам, а мои вещи еще остались? Мне бы кроссовки какие, до участкового сбегать, а то от резиновых сапог уже ноги отваливаются.
– Конечно, Оль, в кладовке и на балконе коробки, я что могла, забрала из твоей квартиры перед продажей, правда, Алинка кое-что повытаскала зараза, пока я не видела.