Ставших матерью и отцом
Под солнцем живущих людей,
Ходящих на двух своих шатких ногах,
У кого лицо впереди.
Сестричку богатыря,
Владеющего Серо-стальным
Неудержимо буйным конем,
Кюн Дьирибинэ-удальца,
Скачущую на иноходце Гнедом,
Блистающую белым лицом
Бедненькую Туйаарыму Куо
Я наметил в жены себе,
Когда ей было три года всего.
Долго ждал я, пока она подрастет,
Изнывал, надеялся я,
Думая – прилечу,
Поцелую в белые щечки ее,
Ми… ми… милую
Невесту мою,
Обнюхаю ее, наконец —
Ню… ню… нюхалочку мою!
Предвкушал я, что лягу с ней,
В неге прижмусь
К драгоценному теплому телу ее,
Лучащемуся сквозь меха одежд!
Думал, надеялся я,
Что ждет она – не дождется меня…
Думал я, что от ожиданья у ней
Одеревенела спина,
Что от долгого ожиданья у ней
Затылок окоченел…
Наконец-то я
Притащился к вам…
Я спешил сюда, я летел,
Я боялся, что Верхнего мира боец,
Трехгранной стрелою
Бьющий стрелец —
Быстроногий Бараанчай
Опередит,
Украдет ее…
И придется мне гоняться за ним,
Драться с ним,
Выбиваться из сил.
Потому-то я к вам спешил,
А быть может – уже опоздал?
Ох, досада…
Ох, горе мое!
Поспешал, беспокоился я,
Как бы не похитил ее
Буура Дохсун-исполин!
Раскатистый гром – под седлом его,
Восемь молний, как плеть, в руке у него…
Грозный детина,
Лихой удалец,
Богатырь – другим не чета —
Неужто опередил меня?
Ухватил невесту мою?
Ох, кручина…
Ох, горе мне…
На вихрящемся с запада на восток
Южном небе – средь верхних абаасы,
Не ужившийся в народе своем
Из-за буйства и воровства,
Улуу Тойона грозного сын
И яростной Куохтуйа Хотун
