Наоми Новик – Золотые анклавы (страница 37)
Я с ужасом вспомнила, как потянулась к нему сквозь водяное зеркало там, в Уэльсе, сразу после выпуска, то мгновение, когда я попыталась его ухватить, – и вместо этого коснулась чреворота. Орион никогда раньше не сражался с чреворотом. Я убила единственного чреворота, который сумел пробраться в школу дальше выпускного зала. Что, если сила Ориона – сила, которая позволяла ему извлекать ману из злыдней, – была подавлена, когда он принял в себя поток малии? Столетие мучений и злобы обрушилось на него одним махом. Я не могла подавить желание дотронуться до Ориона… и он содрогнулся, и прижался всем телом к куполу, и двинулся вперед, поплыл сквозь медово-золотистую стену, палец за пальцем проникая внутрь. Среди медового блеска показались руки, затем лицо, потом он протолкнул плечи, одно и другое, прорвался целиком – и упал на пол. Я не могла сражаться с Орионом, не могла, но когда он встал и двинулся ко мне, я прорычала с яростью и болью:
– Дерьмо! Если ты подойдешь ближе, я тебе голову разнесу! – И замахнулась ножкой от стула.
Я не была готова превратить Ориона в кучу личинок, освежевать его заживо или внушить ему, что его уже не существует. Но ударить его палкой я могла – практически в любую минуту с момента нашего знакомства; словно поверив мне, Орион замедлил шаг и остановился почти в пределах досягаемости.
Все это время его лицо оставалось безмятежно-невозмутимым, нечеловечески спокойным, но теперь на лбу появилась еле заметная морщинка. Мы все стояли готовые к бою, и никто не двигался. Я пыталась совладать с гневом и ужасом одновременно, и тут он сказал: «Галадриэль», – странно шевеля губами, как если бы забыл, из каких звуков складывается мое имя, и словно пытался вспомнить человеческую речь.
– Галадриэль. – Во второй раз у него получилось лучше, и когда он опять произнес «Галадриэль», это прозвучало неправильно, совсем не так, как когда-то говорил Орион – когда мне было приятно слышать свое имя – но, по крайней мере, это уже походило на человеческий голос.
Он замолчал, похоже удовлетворенный тем, что у него все получилось. Больше Орион ничего не сказал. Но и не набросился на нас. Он просто стоял и смотрел на меня.
Глава 11
Круглый дом
Все мы стояли как вкопанные целую вечность; Орион так и не убил нас, и мы наконец поверили, что в его намерения это не входит. Поверив в это, мы провели еще массу времени, шепотом совещаясь, что, черт возьми, теперь с ним делать. Лизель предложила оставить Ориона в школе и сходить за помощью. Аадхья на это закатила глаза, а я даже не удосужилась вслух возразить. Следующим очевидным вариантом было отправить его прямо домой, к маме и папе, в Нью-Йорк, но это тоже никому не понравилось.
– Куда бы ты его ни отвезла, ньюйоркцы за ним приедут, – заметила Лизель. – Или кто-нибудь еще. Ориона Лейка нигде нельзя тихонько спрятать!
– Попытка не пытка, – мрачно сказала я. – Я отвезу его к маме.
Я понятия не имела, что мама сделает с Орионом. Судя по прошлому опыту, она не желала иметь с ним никакого дела, разве что убрать его подальше от меня. Как ни ужасно, я теперь понимала причину. Орион не собирался убивать нас прямо сейчас – но, возможно, попытался бы в обозримом будущем. Я по-прежнему содрогалась при мысли о том, что стою от него на расстоянии вытянутой руки. И страшно было не только мне: Лизель не сводила глаз с Ориона, готовая принять оборонительную стойку, а Аадхья брала меня за руку каждый раз, когда я на него смотрела – видимо, повинуясь инстинкту, который велит остановить шагнувшего на проезжую часть ребенка. Того, кому не стоит доверять в вопросах самосохранения.
Аадхья имела полное право не доверять мне. В попытке спасти Ориона я бы сразу сделала что-нибудь глупое и отчаянное – впрочем, в глубине души я прекрасно понимала, что ничего полезного сделать не могу – что бы с ним ни произошло, как бы он ни пострадал в схватке с Терпением. Единственное заклинание, которое бы точно сработало, было
Но кто-то должен был убедить нас обоих, что Орион еще жив, что он где-то там, погребенный под толщей злыдней. С этой задачей справилась бы только мама.
– Что ты предлагаешь? – резко спросила Лизель, раздраженная тем, что я упорно отрицала факты. – Взять его за руку и вывести? А потом посадить на самолет? Как нам хотя бы выбраться из музея?
Вопросы были прекрасные, а ответов я не знала.
Я взглянула на Ориона, который смотрел на меня неподвижными блестящими глазами, и отступила к дверям спортзала. Он повернулся, не отрывая взгляда. Я сглотнула, сделала еще несколько шагов, напряженная до предела, и едва удержала жалобный всхлип, когда Орион шевельнулся. Лизель и Аадхья тут же встали передо мной. Но Орион сделал лишь несколько шагов и снова остановился на расстоянии вытянутой руки. Мне пришлось хорошенько отдышаться, прежде чем сердце перестало бешено колотиться. Я плакала не стыдясь. Нельзя, нельзя, нельзя бояться Ориона. Нельзя быть жестоким к существу с его лицом.
– Так, – сказала я, как только обрела дар речи. – Я заберу его в Уэльс, даже если придется идти пешком.
К счастью для меня – и, вероятно, для многих других, – после того как я сделала свое торжественное заявление, Лизель перестала взывать к моему разуму и напрягла мозг, чтобы решить все проблемы, которые я создавала для себя и заодно для нее. Мы отправились обратно в мастерскую, и Аадхья собрала держатель для заклинания из того, что там валялось. К счастью, Аадхья умела работать с экзотическими материалами. Она смастерила подвеску из каплевидной глазницы трескуна и окружила ее фрагментами панцирей как минимум пяти плакальщиков, которые связала сиренопаучьей нитью, а Лизель поместила внутрь заклинание незримости и вручила артефакт мне.
– Надень это на него, – велела она.
Орион, притащившийся в мастерскую вслед за мной, все это время так и стоял на расстоянии вытянутой руки. Приблизиться к нему было так же страшно, как идти по коридору к подстерегающему меня чревороту.
Но когда я сделала глубокий вдох и шагнула к Ориону, он отступил. Я помедлила и попыталась снова, и он опять отступил, будто сам не хотел, чтобы я подходила ближе. Я остановилась и чуть не разрыдалась, а потом сказала:
– Тогда сам его надень!
Я положила артефакт на верстак – точнее, на уцелевшую половину верстака – и отошла. Орион приблизился, медленно наклонил голову, чтобы посмотреть на артефакт, а затем взял подвеску и надел на себя.
Я словно увидела его другими глазами. Артефакт висел, странно светясь, поверх остатков ветхой футболки, превратившейся в болтающиеся на шее и на руках лохмотья, побуревшие от крови. Штанины лопнули поперек бедер, задние карманы оторвались и висели лоскутьями. Кеды превратились в сандалии – на ногах они держались только благодаря полоскам ткани и уцелевшим резиновым мыскам. Орион мог починить одежду, пока сидел в павильоне, но ему было все равно.
– Ну и вид у тебя, Лейк, – сказала я – что еще я могла ему сказать? И тут же расплакалась, но даже лицо руками закрыть было нельзя – вдруг он подойдет ближе?
– Может, на тебя надеть такую штуку? – ядовито поинтересовалась Лизель.
Аадхья на нее тут же и вызверилась, но я была благодарна им обеим. Я вытерла лицо руками и высморкалась в какую-то тряпку. Потом мы вышли из Шоломанчи и вернулись в отель. Не буду этого описывать, потому что почти ничего не помню. Шли минуты, и я старалась их не удерживать. Это все была одна и та же минута – минута, в течение которой я чувствовала, что Орион жив, что он у меня за спиной, всего в нескольких шагах, и ничего ужаснее я в жизни не испытывала. Однако приходилось проталкиваться через толпу людей, потных, разгоряченных, смеющихся и скучающих, взрослых, тащивших чемоданы, и детей, клянчивших мороженое. И я знала: если я обернусь и хоть раз посмотрю на Ориона, если увижу его посреди этой противной, шумной, полной жизни толпы, то сразу пойму, что он мертв – и он умрет. Поэтому я не оборачивалась. Я должна была идти дальше, чтобы он следовал за мной, упираясь взглядом в мою незащищенную спину.
К тому времени когда мы добрались до отеля, у меня совсем отказал мозг. Иначе я бы забилась в истерике, думая, как посадить Ориона в самолет. Разве что упаковать его в ящик и сдать в багаж. Я смутно припоминаю, что Лизель и Аадхья совещались в номере, но я не обращала на них внимания и понятия не имела, чем они заняты, как если бы превратилась в декорацию на сцене, в реквизит, задачей которого было стоять и смотреть на Ориона. Единственный плюс заключался в том, что красивый дорогой номер казался мне таким же нереальным, и, следовательно, Орион мог в нем существовать.
Аадхья и Лизель раздобыли фургон, посадили в него Ориона и повезли нас обратно в Уэльс. Большую часть пути мы проделали на пароме: я помню колыхание океана под ногами, волны тошноты, подступавшей изнутри и снаружи. Я, очевидно, ходила в туалет, а иногда спала, по крайней мере, периодически отключалась, но совершенно этого не помню. Помню только, как сидела, обхватив себя руками, на переднем сиденье в машине и смотрела в зеркало заднего вида на пустую внутренность фургона. В зеркале туманным отражением всплывало лицо Ориона. Как-то раз Моя Прелесть вылезла из кармана и ткнулась носиком мне в ухо, пытаясь меня ободрить, а потом, поняв, что это невозможно, забралась обратно. Мы снова ехали – Аадхья и Лизель вели по очереди, – пока дорога не стала слишком знакомой, и я уже не могла не обращать на нее внимания. Мы остановились на парковке у коммуны, и там в темноте, освещенная лучами наших фар, стояла мама.