Наоми Новик – Чаща (страница 11)

— Нет, — ответил Дракон. — Она не мертва. Она до сих пор в Чаще.

Я уставилась на него. Он объявил об этом как о само собой разумеющемся деле, хотя никогда прежде я не слышала ни о чем подобном. Но я настолько боялась Чащу, что поверила: находиться двадцать лет в плену в Чаще, в каком-то смысле в пожизненном заточении — вещь, из разряда на что Чаща может быть способна.

Дракон пожал плечами и махнул рукой в сторону принца.

— Ничто на свете не способно ей помочь, а войдя внутрь, он может спровоцировать нечто худшее. Но он не желает об этом слышать. — Волшебник фыркнул: — Он считает, раз убил день назад вылупившуюся гидру, сразу стал героем.

Ни в одной из песен не говорилось о том, что вандалусской гидре был день отроду. Это несколько портило весь сюжет.

— В любом случае, — продолжил волшебник, — думаю, он чувствует себя обиженным. Лорды с королями в целом ненавидят волшебство, и с той же страстью жаждут им обладать. Да. Возможно это своего рода мелочная месть.

Я с легкостью ему поверила и уловила его мысль, почувствовав приступ негодования, вообразив на моем месте Касю, которую не могло спасти нежеланное волшебство. Если принц собирался развлечься с компаньонкой Дракона, кто бы она ни была, тогда он не мог просто отправиться спать. Такое воспоминание все равно, что неправильный фрагмент мозаики, никак не сможет угнездиться в его голове.

— Однако, — добавил Дракон снисходительным тоном, словно я была щенком, который умудрился не сжевать его ботинки, — это не такая уж плохая идея. Я смогу подправить его память в нужном направлении.

Он поднял руку, и я озадаченно спросила:

— В нужном?

— Я подарю ему воспоминание о твоей благосклонности, — пояснил он. — Украшенную подходящим энтузиазмом с твоей стороны и удовольствием сделать из меня дурака. Думаю, он с радостью это проглотит.

— Что? Вы убедите его, что… нет! Он же станет… он станет…

— Хочешь сказать, что переживаешь о том, что он о тебе подумает? — подняв бровь, уточнил волшебник.

— Если он будет думать, что я с ним переспала, то что остановит его от… желания повторить это снова?

Дракон утешительно помахал рукой:

— Пусть это будут неприятные воспоминания: острые коленки, визгливые девичьи смешки и быстрый финал. Или у тебя есть предложение получше? — едко уточнил он. — Может пусть он проснется, вспомнив, как ты чуть его не убила?

Так что следующим утром я имела очень неприятное удовольствие наблюдать, как принц Марек, задержавшись у входа в Башню, отпускает в мое окно веселый и нескромный воздушный поцелуй. Я следила только за тем, чтобы убедиться в том, что он действительно уезжает. Мне потребовались все силы, чтобы сдержаться и не сбросить ему что-нибудь на голову — и я имею в виду отнюдь не знак своей привязанности.

Но Дракон был полностью прав со своими предостережениями. Даже с учетом тех приятных воспоминаний, что были добавлены в его голову, он несколько неуверенно замер, нахмурившись, на подножке своего экипажа и обернулся ко мне, словно что-то его тревожило. Наконец он пригнулся и позволил себя увезти. Я не отходила от окна, наблюдая, как вдоль дороги продвигается облако пыли, пока кортеж по-настоящему скрылся за холмами, и только после этого почувствовала себя в безопасности. Совершенно абсурдное чувство для того, кто заперт в волшебной башне с темным волшебником и чувствует зуд волшебства под собственной кожей.

Я натянула на себя зеленовато-рыжее платье и медленно спустилась в библиотеку. Дракон сидел в своем кресле перед открытой книгой. Услышав меня, он посмотрел на меня.

— Что ж, ладно, — сказал он с кислым как обычно видом. — Сегодня мы попробуем…

— Постойте, — вмешалась я, и он умолк. — Не могли бы вы сказать, как мне сделать что-то, что я бы смогла носить?

— Если ты до сих пор не научилась пользоваться заклинанием «vanastalem», то я вряд ли смогу тебе помочь, — рявкнул он. — На самом деле я начинаю думать, не умственно ли ты отсталая.

— Нет! Мне не нужно… такое заклинание, — ответила я быстро, избегая называть заклинание. — В этих платьях я не могу даже пошевелиться. Ни развязать их самостоятельно, ни убираться в них…

— Почему ты просто не используешь очищающее заклинание? — удивился он. — Я же научил тебя как минимум пяти.

Я как следует постаралась их забыть.

— Куда менее утомительнее для меня чуток поскрести!

— Да, вижу, ты способна поколебать и небесный свод, — желчно отметил он. Но он не мог меня уязвить. Любое волшебство было одинаково плохо. Я не собиралась становиться ни великой, ни могущественной ведьмой. — Какое странное ты существо. Разве каждая крестьянская девочка не мечтает о принцах и нарядах? Ладно, тогда попробуй его сократить.

— Чего?

— Опусти часть слова, — пояснил он. — произнеси слитно или невнятно. Что-нибудь в подобном роде.

— Что, любую часть? — с сомнением спросила я, но попробовала: — Vanalem?

Короткая версия заклинания вышла лучше: показалась меньше и дружественнее, хотя, наверное, это было лишь мое воображение. Платье вздрогнуло и юбки закружились вокруг меня, превращаясь в чудесный летник из некрашеного льна длиной до колена, а поверх появилось простенькое коричневое платье с зеленым пояском для аккуратности. Я с удовольствием вздохнула полной грудью: никакой дополнительной тяжести на плечах, ни тугих корсетов, ни бесконечного шлейфа. Все просто, удобно и легко. И даже от волшебства мне не стало дурно. Я вовсе не почувствовала усталости.

— Если ты, наконец, удовлетворена своим видом, — саркастично произнес Дракон, и в его вытянутую руку прилетела призванная им книга с полки, — тогда мы начнем со словообразования.

Глава 4

Как бы ни было мне противно волшебство, я была рада перестать вечно бояться. Но я не стала примерной ученицей. Если я не забывала сразу же каждое заклинание, которому он меня учил, то нещадно коверкала слова. Я шепелявила, глотала буквы и слепляла их вместе, так что вместо заклинания, которое помогало аккуратно внести с десяток ингредиентов в пирог… превратились в плотную массу чего-то, что невозможно было даже спасти мне на ужин.

— Уверен, что не учил тебя делать растворы, — едко сказал по этому поводу Дракон. Другое, которое должно было всего лишь поправить направление света в библиотеке, где мы работали, казалось вовсе не сработало… пока мы не услышали отдаленное странное потрескивание. Когда мы вбежали наверх, из очага в гостевых покоях прямо над нами рвалось наружу зеленое пламя, которое уже успело перебраться на полог над кроватью.

Когда ему наконец удалось справиться с упрямым ярким пламенем, он кричал на меня десять минут подряд, называя безмозглым овцеголовым отродьем свинопаса.

— Мой отец дровосек, — поправила его я.

— Тогда, отродье дубины стоеросовой! — рявкнул он.

И все равно, я больше не боялась. Он всего лишь накричался до изнеможения и выгнал меня прочь. Я поняла, что он лает, но не кусается.

Мне было почти жаль, что я не могу учиться лучше. Теперь я хорошо понимала, что его разочарование исходило от любви к красоте и совершенству. Ему не нужны были ученики, но, тем не менее, когда ему на голову свалилась я, он взялся обучить меня своему искусству, и сделать из меня умелую и могущественную ведьму. Я видела, что он любит свое дело: по тому какие он показывал мне примеры высокого мастерства, как изящно переплетал жесты рук и тянул слова, словно напевал песню. Его глаза горели и поблескивали в отсветах заклинаний, лицо становилось почти красивым от внутреннего света. Он любил свое волшебство, и хотел разделить свою любовь со мной.

Я же была счастлива отбубнить свой урок, состоящий из пары легких заклятий, выслушать неизбежную лекцию, и радостно сбежать в подвал, чтобы вручную нарезать лук. Это бесило его до крайности, и не без основания. Я знала, что поступаю глупо. Просто я не привыкла думать о себе, как о ком-то важном. Мне всегда удавалось собрать больше всех ягод, орехов и грибов, даже если клочок леса до того уже был обшарен с полдюжины раз. Я умела отыскивать поздние растения осенью и самые ранние всходы весной. Как любила повторять моя матушка: все, что позволит мне испачкаться как можно сильнее. Копать ли для этого землю, карабкаться на деревья или продираться сквозь дебри — я неизменно возвращалась с полной корзиной, которой искупала свои грехи, меняя вопли об уничтоженном платье на терпеливые вздохи.

Но на этом, на мой взгляд, мои таланты и заканчивались. Я всегда считала, что никого, кроме моей семьи это не касалось. Даже сейчас до меня не дошло, как еще можно было бы использовать волшебство, кроме дурацких нарядов и отлынивания от легкой домашней работы, которую и так можно быстро закончить самостоятельно. Мне не было дело ни до своего слабого продвижения, ни до того, как это его изводило. Я можно даже сказать, начала жить в удовольствие, пока не прошло некоторое время, и не наступила середина зимы.

В окно мне было видно, как на каждой деревенской площади засветились новогодние елки. На всем протяжении к Чаще сквозь темную долину словно расселись крохотные яркие светлячки. У нас дома матушка запекает огромный окорок с салом, которое капает на подставленный внизу противень с картошкой. Отец с братьями разносят огромные, рассчитанные на все праздники, вязанки дров по домам, покрытые сверху для свежести свежесрубленным сосновым лапником. Для нашей деревни они наверняка выбрали высокую, стройную и самую пышную ель.