Nana Ryabova – Дело о Молчаливом Монахе (страница 1)
Nana Ryabova
Дело о Молчаливом Монахе
Пролог. Колокол прозвонил в полночь
Город осенью — это не место, а состояние души, тягучее и депрессивное, как коньяк плохого качества. Петербург, ведь именно он, несмотря на все попытки замаскировать его под безликий мегаполис небоскребов и билбордов, был сценой для этой кровавой драмы, тонул в хмуром полумраке, переходящем из сумерек в сырые сумерки без промежуточной стадии дня. Дождь, не то моросящий, не то парящий в воздухе ледяной пылью, застилал витрины дорогих бутиков, призрачно мерцающих холодным светом, и грязные, испещренные граффити подворотни с равнодушием вечного, усталого свидетеля. Фонари, желтые и не выспавшиеся, растягивали на мокром асфальте жирные, расползающиеся блики, в которых путались и растворялись одинокие прохожие, кутаясь в поношенные пальто с поднятыми воротниками и в свои невеселые, мелкие мысли, как в колючие шарфы.
В таком городе самое подходящее место для убийства — старый монастырь, затерянный в каменных джунглях, как забытая богом реликвия. Не тот, что красуется на открытках, с золочеными луковками, ослепляющими в редкий солнечный луч, а тот, что спрятался в глубине кварталов, заживо погребенный под арками доходных домов, как стыдливый грешник. Спасо-Преображенский Валаамский монастырь, вернее, его городское подворье. Строгое, аскетичное здание цвета промокшего гранита и вековой копоти, с узкими, словно бойницы, окнами, за которыми чудилось не теплое свечение лампады, а взгляд слепого. Оно не привлекало взглядов туристов, живя своей тихой, размеренной, затворнической жизнью, отмеряемой не стрелками часов, а ударами колокола — размеренными, как удары сердца аскета.
Но в эту ночь колокол прозвонил не по расписанию.
Его удар, тяжелый, медный, густой, будто отлитый из расплавленной тьмы, разорвал сырую ночную тишину ровно в полночь. Звук не родился наверху, в колокольне, а вырвался из чрева самого здания. Не праздничный перезвон, а один-единственный, протяжный, тоскливый удар-стон, эхо которого замерло в коридорах, так и не растаяв в тумане, а осев на каменные плиты черным звуковым налетом.
Сторож, Федор Семеныч, мужчина с лицом, испещренным морщинами глубже, чем трещины на старинной фреске, и цветом похожим на воск от давно потухшей свечи, услышав его, судорожно перекрестился широким, корявым крестом. Сердце, пошатнувшееся в груди, как колокол на ветхуемой колокольне, забилось неровно и болезненно. Звон был не оттуда. Он шел из тьмы, из-за двери старой библиотеки-архива, что располагалась в самом глухом, неосвещенном крыле подворья, куда даже монахи заглядывали нечасто, а новичков туда и вовсе не пускали, шепча что-то о сквозняках, гуляющих между стеллажами, и о «нехорошей атмосфере».
Федор Семеныч, шаркая стоптанными валенками по холодным, неровным плитам коридора, где воздух был на три градуса холоднее, чем везде, подошел к дубовой, почерневшей от времени и сырости двери, украшенной коваными железными накладками, уже изъеденными рыжими подтеками ржавчины. Она была приоткрыта на толщину пальца. Из черной щели тянуло знакомым запахом старой бумаги, тлена, застоявшегося воска от лампад и чем-то еще… сладковатым, приторным и тяжелым, как запах перезрелых плодов, упавших на сырую землю. Запахом свежей, неостывшей крови, смешавшейся с ладаном.
Желудок Федора Семеныча сжался в холодный комок. Он толкнул дверь, и та со скрипом, похожим на предсмертный хрип, поддалась.
Библиотека была огромным залом с готическими сводами, терявшимися в бархатной, почти осязаемой темноте под потолком. Воздух здесь был густым, неподвижным и спертым, как в запечатанном склепе. Полки, уходящие ввысь черными уступами, были забиты фолиантами в потрескавшихся кожаных переплетах, чьи корешки шелестели, казалось, от самого дыхания вошедшего. В центре зала, под единственным зажженным светильником-паникадилом, бросавшим неровный, прыгающий круг света, лежало тело.
Молодой послушник Арсений, хрупкий двадцатилетний юноша с льняными волосами и глазами цвета июньского неба, которые теперь, в смерти, стали тусклыми и плоскими, как засиженные мухами стекла. Его лицо, обычно одухотворенное и кроткое, теперь было искажено маской нечеловеческого, застывшего ужаса. Брови взлетели ввысь, губы, тонкие и благочестивые, были оскалены в беззвучном крике, обнажая белые, слишком правильные зубы. Глаза, широко раскрытые, с лопнувшими капиллярами в белках, смотрели не на своды, а сквозь них, словно видели в момент смерти что-то, от чего застыла и свернулась кровь в жилах, а душа сорвалась с последнего пристанища.
Но самое жуткое было не в нем.
Рядом с телом, неподвижно, как изваяние из черного базальта, стоял другой человек. Высокий, худощавый до истощения, облаченный в монашеское одеяние из грубой черной рясы, сливавшейся с тенями. Капюшон был наглухо надвинут на лицо, скрывая его целиком, кроме выступающего вперед лезвия носа и скупого очертания плотно сжатых, бескровных губ. Его руки, длинные, бледные, с тонкими, почти изящными, но жилистыми пальцами и выпуклыми суставами, были сложены на груди в подобии молитвенного жеста. Но в них, вместо креста, он держал массивный, окованный потертым железом и почерневшей кожей фолиант. Пальцы впивались в переплет с такой силой, что костяшки побелели.
Это был брат Иларион. Молчаливый монах.
Он не произнес ни слова, ни звука за все три года, что прожил в монастыре. Считалось, он дал обет вечного молчания, самый строгий из возможных. Шептались, что он искупает грех столь страшный, что словами его не выразить. Молодые послушники обходили его стороной, чувствуя леденящий холод, исходящий от его фигуры даже в жаркий день. Сейчас он стоял, не двигаясь, не дыша, казалось, глядя из-под глухого капюшона на мертвого юношу у своих ног. И в его позе не было ни страха, ни смятения, ни даже святого ужаса. Лишь бездонная, леденящая душу, абсолютная пустота и… ожидание. Как будто он ждал этого. Как актер, вышедший на сцену в нужный момент.
Федор Семеныч, задыхаясь, сдавленно ахнул,
и воздух со свистом рванулся в его сжатые легкие. Он отшатнулся, ударившись
спиной о косяк двери, и побежал, захлебываясь собственным ужасом. Его крик,
сиплый, разорванный,
Когда на место, пахнущее теперь не только кровью и тайной, но и потом страха, прибыла полиция и растерянная, бледная, шепчущая молитвы братия, брат Иларион все так же стоял на своем месте. На резкие, грубые вопросы следователя он не отвечал. Не поворачивал головы. Он не сопротивлялся, когда к нему подошли два рослых оперативника, чувствовавших себя кощунственно неуместно в этих стенах. Он просто позволил взять себя под локти. Он просто молчал. Его молчание в тот момент было плотнее гранита стен, страшнее взгляда мертвого послушника и тяжелее того железного фолианта, который он так и не выпустил из рук.
На следующий день ко мне в кабинет, пропахший дешевым кофе, пылью на папках и вечной осенней сыростью, ворвался инспектор Лютиков. Его круглое, обычно добродушное лицо сейчас было цвета переспевшего, чуть тронутого гнильцой лимона. Мешки под глазами оттягивали кожу, делая взгляд затравленным. В пухлых, влажных от нервного пота руках он сжимал серую картонную папку, от которой, казалось, исходит не физический, а метафизический запах — клубящаяся смесь смерти, ладана и старого пергамента.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.