Наль Подольский – Возмущение праха (страница 36)

Моя реплика не понравилась адептам «Общего дела», они, похоже, сочли ее фамильярной и состроили такие мины, будто я вылепил нечто совершенно неподобное.

— Да ты подойди поближе, не бойся, — продолжил Философ уже даже не по-приятельски, а, пожалуй, развязно, — от меня трупным запахом не несет.

Опасаясь, что он может комплексовать по поводу своего недавнего бытия в ипостаси трупа, я поспешно к нему подошел и добросовестно потряс ему руку:

— Не знаю, принято ли поздравлять в таких случаях, но я тебя от души поздравляю. Я очень рад.

Философу моя речь пришлась по вкусу, он удовлетворенно хмыкнул и хлопнул меня по бедру, а физиономии остальных вытянулись еще более.

Первым оправился от неловкости Крот, весьма успешно соорудивший на своем лице елейную улыбку:

— Надеюсь, никто не сочтет бестактным, если я позволю себе напомнить, что мы предполагали нашему вновь обретенному другу и единомышленнику присвоить почетный псевдоним «Первый». Что же касается глубокоуважаемого главы нашего специального ведомства, то у него уже имеется орденский псевдоним «Крокодил», как и надлежит к нему обращаться.

— Вот еще, — заявил безапелляционно Философ, — в психушке меня звали Философом, и это меня устраивает. Что значит «Первый» — ерунда какая-то. А насчет Сыщика — пусть он будет для вас Крокодил, я же буду по старой памяти называть его Сыщиком.

У Крота отвисла челюсть, и мне его стало жалко. Молчание нарушил один из незнакомых мне людей, огромного роста и с виду — личность угрюмая:

— Не будем же мы, в самом деле, спорить из-за такой чепухи. Пусть зовется как хочет. А Крокодила лучше оставить Крокодилом, «Сыщик» слишком явно указывает профессию.

На этом инцидент был исчерпан. Все заулыбались и стали оживленно перешептываться, а Философ громогласно обратился ко мне:

— Что скажешь, Сыщик? Как ты меня находишь?

33. ДОКТОР

Относительно того, допустимы или не допустимы сомнения в осуществимости воскрешения, я не могу не сказать, что такое сомнение обращает всю нашу жизнь в бессмыслицу.

Помолчи, Прокопий. В этой компашке тебе лучше не высовываться.

Подбирая подходящие слова, я с нарочитым восхищением разглядывал Философа, как слона в зоопарке.

— Выглядишь клево. Ты… как бы это сказать… вроде как взматерел.

Крот отреагировал на мое заявление болезненной гримасой, кто-то нервно хихикнул, а Философ расплылся в широкой улыбке:

— Вот, вот… Меня накачали энергией так, что я как заряженное ружье. Можно сказать, биологический лазер.

— Кайфовая выдумка — биологический лазер. Крыша у тебя, как вижу, не протекла.

— Ничего, фурычит котелок помаленьку. — Он смущенно улыбнулся и стал на секунду похож на прежнего Философа.

В публике возник недовольный шепоток, и чей-то скрипучий голос возмутился вслух:

— Давайте все же откажемся от уличного жаргона. Если у нас ученый совет…

Ах вот оно что, у них ученый совет! Я не удержался и фыркнул от смеха, вслед за мной — Философ, Полина и еще пара человек, в том числе Мафусаил.

— Помилуйте, дорогие коллеги, — поднялся сухонький старичок с бородкой. Судя по тому, что сразу же стало тихо, этот гномик, несмотря на миниатюрные габариты, был у них авторитетом. — Не будем мелочными. Бог с ним, с жаргоном, да и с ученым советом тоже. В конце концов, сегодня — день исключительный, и только что мы имели тому подтверждение. Ведь биологический лазер — не просто образное выражение, а блестящая идея, более того, целое перспективное направление. Даже странно, что такая мысль никому не пришла в голову раньше. При нашей технике мы действительно можем реализовать трансляцию биоэнергии в виде узко направленных пучков. Представьте себе: локальная стимуляция определенных центров или отдельных органов, но без перенасыщения энергией организма в целом… потрясающие возможности… Я поздравляю глубокоуважаемого Философа, и всех остальных тоже.

Шепоток на этот раз носил одобрительный характер, а Философ развел руками и шепнул мне по-свойски:

— Я же говорил тебе, что вот за такие пустячки они меня и ценят.

Я решил поддержать его манеру общения, считая, что восстановление приятельских отношений пойдет мне на пользу.

— Слушай, ведь ты целый год… как бы это сказать… отсутствовал. Ты же читал доктора Муди… жизнь после смерти… что-нибудь помнишь ОТТУДА?

— В том-то и дело, что ничего, — он виновато развел руками, — даже обидно. Как от обморока очнулся, до сих пор не могу поверить, что целый год… Кажется, из психушки выпустили — и все…

— А мне кажется, я уже попал в новый дурдом. Посмотри, как на нас глазеют — будто мы экспонаты какие-то… Увлекательный кинофильм «Жизнь амебы».

— Да ладно уж, пусть их… — он сделал снисходительный жест, словно похлопал ладошкой кого-то совсем низенького, — что тебе, жалко?

Присутствующие тем временем стали перегруппировываться каким-то хитрым образом, хотя и с академическими сухими улыбочками и полупоклонами, но явно в соответствии с неким регламентом. Философа, вместе со мной и Полиной, посадили у стены, слева от стола, бородатый гномик забрался в председательское кресло, а остальные уселись перед ним, соблюдая при этом свою иерархию. В первом ряду разместились Крот и угрюмый верзила, во втором — Порфирий и еще двое, а в третьем — в одиночестве ерзал на стуле Мафусаил.

Наверное, по степеням посвящения, решил я. А мы, как непосвященные, — сбоку.

— Итак, многоуважаемые коллеги, — несмотря на праздничное выражение лица, гномик заговорил постным кабинетным тоном, — я беру на себя смелость высказать предположение, что после этого, последнего на мой взгляд, тестирования мы можем констатировать полнообъемную реставрацию личностного тезауруса. Надеюсь, данные амбулаторного обследования, рентгено- и томографии все получили своевременно?

Мне наконец стало ясно, для чего меня сюда пригласили: их интересовало, насколько естественно я буду общаться с Философом. Это была просто очная ставка с целью идентификации его личности.

— Полагаю, с этим вопросом покончено, — заметил гномик скучающим тоном и перелистал несколько бумажек в лежащей перед ним папке.

— По-моему, почтеннейший Амвросий немного спешит, — загудел сидящий рядом с Кротом мрачный тип. — Считаю необходимым оформить свидетельские показания документально.

Услышав в ученом собрании родной полицейский лексикон, я слегка опешил. Должно быть, этот Голиаф не имел прямого отношения к науке — скорее всего финансовый или юридический босс.

Протокол опознания, кроме меня и Полины, подписали Мафусаил и Крот — все, кто знал Философа в его предыдущей жизни. Перед тем как расписаться, я секунду помедлил, пробежав взглядом текст, и Крот не удержал свой слишком подвижный язык:

— Смелее, молодой человек! Здесь не кроется никакой опасности. Ваша подпись, как и весь документ, отныне становится достоянием истории!

Разумеется, в данном случае я не опасался подвоха, а замешкался совсем по другой причине. Протокол был составлен в том смысле, что ни один из нас не уловил различий во внешнем облике, поведении, разговоре между предъявленным нам Философом и тем, с которым мы были знакомы ранее. Я же заметил некоторую разницу и, уже с авторучкой в руке, в последний раз прикидывал, выгодно или нет заявить об этом.

Прожив чуть не год с ним в одной палате в психушке, я изучил его досконально. Самоуверенности в суждениях ему всегда хватало, но никогда не было снисходительной небрежности, тем более развязности в разговоре, которые сейчас звучали почти в каждой фразе. Заметил я и еще одно отличие, вероятно наиболее существенное для рыцарей «Общего дела». Раньше он не интересовался женщинами. От разговоров о них он не уклонялся, но к проблемам пола относился с безразличием и был убежден, что все это — рудименты животного мира, которые со временем отомрут сами собой. Но сегодня, едва мы с Полиной появились, он начал ее исподтишка разглядывать, причем отнюдь не с дружеским интересом, а с жадным любопытством подростка, достигшего половозрелости, и, когда мы оказались рядом, Полине, дабы не шокировать почтенное собрание, пришлось дважды удалять его руку со своих коленок. Ученые мужи, в силу своей бесполости, на эти мелочи не обратили внимания, и я подписал заведомо неверный протокол ради накопления информационного превосходства, да и не желая ставить Полину в неловкое положение.

Далее они занялись орденскими делами, причем, против ожиданий, меня и Полину не выдворили. Я воспринял это настороженно, ибо, по очевидным причинам, не хотел у них становиться слишком уж «своим».

Сначала с чем-то вроде отчета выступил верзила, партийная кличка которого, как выяснилось, была Гугенот. Его основная мысль сводилась к тому, что сегодня — для «Общего дела» день переломный и отныне потребуется особая забота о юридической базе их деятельности. По-видимому, невысоко оценивая здравый смысл ученых, он довольно долго им вдалбливал, что пренебрежение правовой стороной дела может привести к краху великого замысла.

Амвросий — он явно пользовался привилегией перебивать докладчика — тут же спросил, каково положение Философа с точки зрения закона.

— Положение почтеннейшего Философа вполне легитимно, — прогудел Гугенот, — я не стал его реставрацию увязывать с решением общих вопросов. Свидетельство о смерти удалось аннулировать, и почтеннейший Философ обладает всеми юридическими реалиями гражданина, включая прописку. Но я, с вашего позволения, хочу сказать несколько слов о перспективных проблемах.