Наль Подольский – Возмущение праха (страница 21)

Когда я вытащил сигареты, профессор умолк и уставился на мои руки, будто в них была гадюка, так что прикуривал я уже в тишине, отчетливо слыша шелестение видеокамеры.

— Здесь не курят, молодой человек, — проскрипел он после паузы.

— Я курю везде, — заявил я, сделав затяжку, — это первое условие моего найма. Не годится — могу уйти.

На этот раз молчание длилось много дольше. Я преспокойно курил, а они переглядывались.

— Пусть курит, — произнес Фантомас. Голос его звучал приглушенно, как из-под одеяла.

Полина молча встала и принесла мне, вместо пепельницы, чашку Петри.

На все еще недовольном лице профессора опять возникла благостная улыбка, и эта мимическая путаница выглядела странно и неаппетитно. Черноволосый сморщил лицо и почесался совершенно обезьяньим жестом, словно его укусила блоха, зато Фантомас сохранял полную неподвижность — мимики у него было, что у противогаза.

— Начнем с имен, — продолжил свою речь профессор, — в нашем сообществе не принято называть друг друга по фамилиям, мы пользуемся краткими псевдонимами. Например, меня зовут, по созвучию с моей фамилией, Кротом. Для продолжения обмена мнениями вам также надлежит избрать для себя подходящий псевдоним.

— На лагерной фене ваши псевдонимы именуются кликухами, и, прежде чем обзаводиться таковой, я должен знать, на кого буду работать. Я полагал, на ваш институт. Но вы толкуете о каком-то сообществе. Что это такое и как я буду с ним связан?

— Ваше первоначальное предположение абсолютно верно: вы будете заниматься проблемами безопасности наших лабораторий. Но вам придется… э-э… консультироваться не только с нашими сотрудниками, но, и даже в большей степени, с другими людьми. Что же касается сообщества, то оно — неформальное, не партия и не организация, а исключительно духовное и интеллектуальное содружество ученых и мыслителей, объединенных общими и притом весьма благородными целями, то есть, по сути, духовный орден. Не религиозный, а именно духовный, надеюсь, вы улавливаете разницу? У нас нет формализованного института секретности, но мы и не афишируем нашу деятельность, чтобы избежать профанации наших идей, газетных сплетен и рекламной шумихи. По мере дальнейшего сотрудничества с нами вы будете получать новые знания о наших идеях и целях. Устраивает ли вас сейчас такой уровень осведомленности?

— Устраивает. Но не считайте, что я уже согласился. Мы можем не сойтись в деталях.

— Безусловно. И поверьте, на вас не будет оказано никакого давления.

Последняя фраза мне крайне не понравилась и показалась более зловещей, чем любая прямая угроза. Тем не менее я молча кивнул.

— Тогда перейдем к именам. Итак, я — Крот, — он церемонно мне поклонился, затем отвесил еще один поклон вправо, — Мафусаил, — и, в заключение процедуры, обернулся влево, к Фантомасу, — Порфирий. Какой псевдоним угодно избрать вам?

Порфирий… Порфирий… что-то было в этом имени неприятное… Еще бы приятное, зудел у меня в голове какой-то голосишко, где Порфирий, там и Петрович… Порфирий Петрович… это не шутки. И более четкий, спокойный голос во мне вроде бы произнес: он-то и есть настоящая служба безопасности, а кем будешь ты, пока неизвестно, может подставкой.

Они ждали со снисходительными минами, надо думать истолковывая мое промедление в том смысле, что у меня напряженка с фантазией.

— В мыслях он иногда называет себя Доктором, — решила подыграть мне Полина, но меня неприятно задело, с ее стороны, хамоватое упоминание обо мне в третьем лице, хоть я и не специалист по хорошим манерам.

— Дело в том, Агриппина, что у нас уже есть один Доктор, этот псевдоним не годится.

Я задал себе наконец впрямую вопрос: может, все они просто психи? Тогда происходящее легко объяснимо. Но комариный голосишко в моем мозгу уверенно прозудел: нет, увы, нет, не надейся… Да, видимо, так… Но все-таки: заменять имя Полина кликухой Агриппина — это припахивало клиникой.

— Какой из меня Доктор, — проворчал я зло, — в баскетболе меня звали Крокодилом.

— Превосходно, — профессору, то есть Кроту, удалось наконец придать своему лицу однозначное выражение радушия, — будем считать, дорогой Крокодил, что в принципе мы договорились. Административные детали вы согласуете с Мафусаилом, и надеюсь, не будете в претензии, а профессионально-технические — с Порфирием.

Значит, в их подозрительном монастыре Мафусаил был отец-эконом, а Фантомас-Порфирий — действительно чем-то вроде министра безопасности.

— Нам же остается сейчас, — продолжал разливаться Крот, — лишь наметить общее направление вашей будущей и, несомненно, плодотворной деятельности по обеспечению нашей общей безопасности.

Уж больно им всем нравилось слово «общий», они выделяли его интонацией, словно придавая ему какое-то особое значение.

— Давайте уточним, — вмешался я, — что понимается под обеспечением безопасности. Охрана материальных объектов, людей, борьба с утечками информации или еще что-нибудь?

— Под обеспечением безопасности понимается всесторонняя защита нашего общего дела от посягательств целенаправленного зла, неразумия и разврата. Как вам, безусловно, известно, в проблеме безопасности главное — выделить источник наибольшей опасности. Сейчас для нашего дела наиболее опасным звеном в цепи мировых событий, я подчеркиваю, мировых, является деятельность той лаборатории, с которой, увы, вам уже пришлось познакомиться.

Мафусаил и Порфирий, незаметно для Крота, переглянулись, причем Мафусаил скорчил откровенно раздраженную физиономию. Похоже, этот триумвират был вовсе не так монолитен, как им хотелось бы. Я не преминул этим воспользоваться, чтобы прекратить велеречивое размазывание дерьма по полу:

— Выражайтесь точнее, пожалуйста. Мне уже пришлось познакомиться с двумя лабораториями.

Крот вздрогнул, будто его укусил в задницу муравей, но продолжал невозмутимо:

— Я имею в виду, молодой человек… простите… дорогой Крокодил, лабораторию, где Агриппина была подвергнута чудовищному насилию, и, увы, не она одна. Когда-то эта лаборатория была здоровым образованием и приносила пользу общему делу, но затем пошла по ложному пути развития и теперь представляет для нас несомненную опасность.

— Знакомая песня: рубежи безопасности Соединенных Штатов пролегают через Персидский залив.

— Если хотите, да, — он откинулся в кресле, скроив презрительную гримасу, — я уже говорил вам, что безопасность мы будем понимать в расширительном смысле. Что же касается вас, то вашей первейшей задачей будет получение максимально полной информации об их деятельности, как научной, так и организационной.

— Одним словом, вы мне предлагаете не службу безопасности, а внешнюю разведку. Это вещи нежелательно путать… Ну ладно, предположим, я согласился. Вам следует знать, что оперативная добыча информации может быть только целевой. Какую цель вы преследуете — отслеживание деятельности лаборатории, внедрение своих людей, дезорганизацию работы или полное уничтожение?

— Наши цели будут корректироваться по мере умножения знаний. Но главная и конечная цель — пробудить в них угасшие благородные чувства и вернуть их умы в лоно высшего разума.

— Я не видел еще никого и ничего, что вернулось бы в какое-либо лоно. Лоно работает только в одну сторону. У нас дело так не пойдет. Спецслужба — не иезуитский колледж. А вы похожи на ту дамочку, которая приходит делать аборт, но показывает врачу гланды. При работе со спецслужбами все называют своими именами, или результат будет хуже, чем гланды вместо аборта.

Крот потерял всю свою респектабельность и перешел на визгливые ноты:

— Я не разрешаю… и не потерплю…

— От спецслужбы нельзя требовать салонных любезностей, — перебил я его, — иначе спецслужба бесполезна.

— Может ли разум глаголати сладко? — неожиданно затянул Мафусаил нараспев. — Не родит сука жеребяти, аще бы родила, кому на нем ездити?

— Пусть говорит, — бесцветным голосом произнес Порфирий.

— Итак, целевая установка: отслеживание, внедрение, дезорганизация или уничтожение?

Стало тихо, и шелестение видеокамеры снова было отчетливо слышно. Крот беспокойно озирался по сторонам, как бомж во время облавы, Мафусаил принялся ерзать и чесаться, а Порфирий что-то сказал, и его тихий голос странным образом прозвучал с отставанием на какую-то долю секунды от движения губ:

— Полное уничтожение.

— Отлично. Вот теперь можно говорить о согласовании деталей. — Я закурил, старательно изображая безграничное удовольствие от пускания клубов дыма и глубочайшее удовлетворение результатами беседы.

Доставая из кармана пиджака сигареты и зажигалку, я успел уронить в щель между сиденьем кресла и боковой планкой жучок, оформленный внешне как жевательная резинка.

Соответственно моим ожиданиям, дальнейшее действие развивалось по схеме партийного собрания — прежде чем перейти к согласованию деталей, мне предложили выйти, чтобы без помех обменяться впечатлениями относительно моей персоны. Тяжелая дверь захлопнулась, и через нее из кабинета не доносилось ни звука. Я же, на случай если здесь тоже работает видеокамера или иная система слежения, спустился на первый этаж и пристроился со своим карманным диктофоном-приемником в полости одного из электронных чудовищ и занялся прослушиванием, с параллельной записью, происходящего в кабинете.