Наль Подольский – Возмущение праха (страница 13)

— В нашу лабораторию. Сейчас это единственное безопасное место. — Полина назвала адрес уже известного мне особняка на Каменном острове.

Дождавшись согласного кивка с моей стороны, Вася резко взял с места.

— В нашу лабораторию? — обернулся я к Полине. — Какое ты имеешь к ней отношение?

— Я там работаю.

— А, вот оно что… И кем же?

— Старший научный сотрудник.

— Ты, в твоем возрасте? Ты случайно не привираешь?

Блеск ее глаз внезапно погас, и мне показалось, что там, под капюшоном, наступила ночь.

— Постарайся усвоить: я вообще никогда не вру. Тогда тебе будет легче в дальнейшем.

В ее голосе прозвучало что-то, от чего у меня пропала охота продолжать расспросы. И еще я почувствовал в ее словах непонятную скрытую угрозу. Казалось бы, мало ли что болтает бабенка, а вот поди ж ты…

Я отвернулся от нее и занялся разборкой автомата: похоже, сегодня он уже не понадобится. Покончив с этим, я завернул его в обнаружившийся на полу кусок брезента и положил вниз, под ноги.

Мы уже выбрались на Каменноостровский проспект, но застряли в пробке у светофора. Меня упорно тянуло возобновить разговор с Полиной. Перегнувшись к ней снова через спинку сиденья, я ощутил жгучее желание увидеть ее без этого проклятого плаща и почувствовал, что она понимает меня.

— А там, в лаборатории… гм… не удивятся нашему появлению?

— Там сейчас никого нет. Это во-вторых. А во-первых — не удивятся.

— Как ты меня нашла?

— После сеанса рекомбинации между пациентом и донором устанавливается прямая биологическая связь…

— После сеанса… чего?

— Рекомбинации. Процедура, которой я подверглась при твоем участии, весьма сложна. Но важнейший ее результат с биологической точки зрения — перегруппировка атомов и молекул в клетках организма. Поэтому все в целом чисто условно мы называем рекомбинацией. Ее побочный результат — тесная связь между пациентом и донором. Сегодня весь день я знала, что ты чувствуешь, что видишь, говоришь, даже думаешь.

— Черт побери… по-моему, это уж слишком.

— Не пугайся, — она засмеялась, и я ощутил вибрацию ее низкого голоса как ласкающие прикосновения к моей коже, — этот эффект затухает быстро, через несколько дней исчезнет полностью… хотя какая-то связь останется надолго, тут уж ничего не поделаешь.

Я плохо понимал ее объяснения, потому что воспринимал ее голос как некую чувственную возбуждающую среду, в которую успел погрузиться полностью, и не мог осмысливать ее речь как источник логической информации. Каким-то периферийным уголком сознания я отметил, что мы давно уже выбрались из пробки и въехали на Каменный остров.

— Мне не очень понятно… — я с трудом подбирал слова, — то, что ты говоришь…

— Не пытайся понять все сразу, постепенно поймешь… если захочешь. — Она явно осознавала, какое действие производит на меня ее голос, и старалась его, это действие, изо всех сил сдержать. — Потерпи, возьми себя в руки, — добавила она чуть слышно, и, хотя интимность этой реплики вызвала ощущение прямого физического контакта, мне удалось восстановить адекватность реакций на внешние обстоятельства.

Мы вышли из машины у входа в лабораторию, и свежий воздух слегка отрезвил меня, хотя чувства полной реальности происходящего не возникло. Я поблагодарил напарника и отпустил его, дав понять, что совместная работа в будущем — дело решенное.

Из кустов выплыл Горилла и безразличным взглядом круглых собачьих глаз показал, что узнал и признал меня.

В лаборатории было пусто и полутемно — высокие узкие окна, затененные деревьями, давали мало света.

— Ты когда-нибудь снимешь твой дурацкий плащ? — Я коснулся ее рукава и почувствовал что-то вроде слабого удара электричеством.

— С-с-сниму, — ответила она заикаясь, будто ее бил озноб.

Мои пальцы мертвой хваткой сжали материю рукава, и в меня вливалось злое желание сейчас же, здесь, у входной двери, сорвать с нее это ненавистное одеяние, вернее даже не сорвать, а разодрать на клочья прямо на ней.

Она рванулась в сторону и отлетела, словно ее отнесло ветром, от меня метра на два.

— Поднимайся наверх, — она указала жестом на винтовую лестницу в углу, которую я вчера не заметил, — мне нужно кое-что взять отсюда. — Она подошла к стеклянному шкафу и стала перебирать шприцы и коробки с ампулами. — Я же сказала: иди, — не оборачиваясь, добавила она без нажима, ровным голосом, заставившим, однако, меня направиться к лестнице.

Поднявшись, я очутился в узком коридоре, где имелось четыре двери. Одна была заперта, вторая вела в душевую, третья — в помещение, заваленное лабораторным оборудованием, за четвертой обнаружилась жилая комната.

Оставив открытой дверь и включив свет, я стал осматриваться. Широкая тахта, ковер на полу, заваленный книгами письменный стол, книжный шкаф и туалетный столик с большим зеркалом, занавешенным небрежно наброшенной яркой тканью, — хотя все это и напоминало странный коктейль из женской спальни, гостиничного номера и ученого кабинета, тут было довольно уютно. Над столом висел портрет того же дряхлого старичка с придурковатой улыбкой, что и в кабинете профессора, и чем-то он меня раздражал.

Она копалась внизу не менее четверти часа, и я уже хотел отправиться на поиски, когда она явилась со шприцами и ампулами, и все еще в плаще. Но его пуговицы теперь были расстегнуты, и левый рукав болтался пустым, — я понял, она успела сделать себе какую-то инъекцию.

— Сними пиджак и закатай левый рукав повыше, — сказала она уже мне знакомым ровным тоном, почему-то вынуждавшим беспрекословно повиноваться.

— Зачем это?

— Чтобы мы с тобой не угробили друг друга.

Инъекции она делала мастерски — я не почувствовал не то что укола, но даже момента контакта иглы с кожей, зато прикосновение ее пальцев отдалось по всему телу блаженной судорогой, и в штанах сразу стало тесно.

— Пару минут посиди тихо. — Убрав шприцы и ампулы в ящик стола, она села от меня поодаль, и я, как ни старался, не мог разглядеть выражения ее лица под капюшоном.

— А что это за старая мартышка висит у вас где ни попадя? — кивнул я на портрет над столом. Она дернулась, будто услышала над ухом выстрел:

— Ты… ты… — ее голос стал совсем хриплым, и я понял, что основательно вывел ее из себя, — ты все-таки выбирай выражения. — Она несколько секунд помолчала и вдруг весело засмеялась: — Хотя что он тебе… Это величайший мыслитель, у него в одном мизинце, знаешь ли… впрочем, я тоже должна выбирать выражения, извини.

— Пустяки. Похоже, у тебя хороший характер. Отходчивый.

— Спасибо. Что ты теперь чувствуешь?

— Легкую сонливость и огромную лень.

— Отлично, — в ее интонации прозвучала улыбка, — значит, я могу снять этот проклятый плащ. Если бы ты знал, как он мне надоел.

— Уж не больше, чем мне… — начал было я и осекся, у меня перехватило дыхание, потому что она скинула плащ и осталась в открытом летнем платье с короткими рукавами. Я жадно ощупывал взглядом ее лицо и тело, стараясь увидеть ее сразу всю, но видел только отдельные части, в первую очередь яркие чувственные губы, груди, распиравшие платье, и острые торчащие соски, которые, казалось, вот-вот пропорют тонкую ткань. Как ни странно, разум еще продолжал функционировать, и я успел удивиться, что сейчас она выглядела никак не старше двадцати лет.

— Кажется… я тебе… нравлюсь? — произнесла она, запинаясь и тяжело переводя дыхание. Ее низкий хрипловатый голос странным образом противоречил юной внешности.

— Нравишься, — попытался сказать я, но губы издали только сиплый шепот.

Я подошел к ней вплотную и смог разглядеть, что творится с ее лицом. Губы ее приоткрылись, вытянулись вперед и слегка подрагивали, глаза сузились и подернулись влагой. Бездумно, непроизвольно я положил руку ей на грудь и ощутил ее твердость, она же своей рукой с неожиданной силой прижала мою, и я почувствовал, как сосок вдавился в мою ладонь. Ее подбородок подался вперед, и по обеим сторонам рта возникли вертикальные плотоядные складки, теперь ее лицо являло совершенную маску похоти, и это наполнило меня необузданной животной радостью.

По ее телу вдруг пробежала дрожь, глаза расширились, и я увидел в них страх и отчаяние. Я хотел ее приласкать, успокоить, но куда там — Крокодил засунул руку в вырез платья, оно разорвалось с тихим электрическим треском, и на ее лице появилось выражение хищного удовольствия. Должно быть, у нее был свой крокодил или, точнее, крокодилица, которая оттеснила в ней разумное существо на задний план. Со стоном, а может, мычанием, она принялась сдирать с меня рубашку, и отрывающиеся пуговицы разлетались по сторонам.

5. КРОКОДИЛ

Итак, мы столь же мало знаем сущность смерти, действительную смерть, как и действительную жизнь; но, ограничивая себя знанием только явлений жизни, мы суживаем свою деятельность.

Пару секунд я был вроде как в отключке, и мой мозг начал снова пахать, когда мы с ней уже возились на ковре среди наших раскиданных шмоток. Всякие там Кама-сутры советуют перед тем, как трахаться, в голом виде улечься рядом и, не прикасаясь друг к другу, провести не менее часа в беседе о любви. Я всегда считал это полной херней или, может, восточным юмором, но когда попадалась клевая телка, любил ее сперва рассмотреть, приласкать, чтобы получше самому разогреться, да и ее подзавести. Но сейчас было не до того, я ни хрена не соображал и хотел только одного — расплющить ее на полу своим телом и поскорей в нее всунуться. А у нее и вовсе крыша поехала, глаза сделались пустыми, бессмысленными, и она, с каким-то звериным урчанием, тыкалась в меня приоткрытым ртом, хватая зубами и кусая что ни попадя — шею, плечо, подбородок, затем, все громче урча и вскрикивая, стала тереться лобком о мое колено, словно не понимала, с каким органом надо совокупляться… Я совсем озверел и, получая удовольствие от собственной грубости, рывком перевернул ее на спину и наконец влез в нее, она же подняла ноги кверху и завыла в голос, конвульсивно дергаясь подо мной и успевая при этом кусаться все больней и больней, и ее укусы мне не мешали, от них я острее чувствовал и свое, и ее тело, и, вообще, со мной прежде ничего похожего не бывало — чтобы каждая клетка переживала настолько крутой кайф. Мы оба были в таком заводе, что, можно сказать не успев начать, кончили. Она испустила оглушительный вопль и укусила меня со свирепостью хищника, мне в пах ударила горячая струя жидкости, а рот стал заполняться теплой солоноватой кровью.