Наль Подольский – Сон разума (страница 49)

Карина и Александр Петрович, не сговариваясь специально, установили обычай обсуждать итоги рабочего дня в машине — обоим казалось, так безопаснее. Карина освоила эксплуатацию индикатора «жучков» и перед началом любого разговора педантично проводила гигиеническое обследование машины.

— Неужели Хуарес имел ко всему этому отношение? Я уверена, имел, — она непроизвольно понижала голос, отчего ее речь становилась еще возбужденней, — но каким образом? Не могу ничего придумать, просто не хватает воображения. А у тебя?

— У меня тоже. Думаю, Хуарес знает много такого, чего нам с тобой не придумать и лучше не знать, чтобы спалось спокойнее… Но ты сегодня неплохо поработала, а вот мне, увы, похвастаться нечем.

Ему, с помощью библиографов, удалось отыскать по алфавитному каталогу несколько монографий Дегтярева и по ссылкам и реферативным журналам — несколько десятков статей. Почти все они начинались с довольно косноязычного прославления советской науки, а все последующее было для адвоката китайской грамотой.

— Не унывай, — попыталась утешить его Карина, — не так все безнадежно. — Она на несколько секунд умолкла, перебирая пачку ксерокопий. — Смотри, часть статей — совместные, это уже зацепка. Вот здесь — авторы: Дегтярев и Безбородко, видишь, фамилии не по алфавиту. Наверняка его аспирант, и другие тоже, думаю, аспиранты. Возможно, из них кто-то жив… — Она прервала речь на полуслове. — Постой-ка… у меня есть идея… мне нужна большая коробка конфет, только пока ни о чем не спрашивай.

На добычу коробки конфет ушло несколько минут, и Карина скрылась в дверях библиотеки.

Она отсутствовала минут пятнадцать, а когда вернулась, вместо коробки конфет у нее в руке были две библиографические карточки, и, судя по сияющему выражению лица, она считала состоявшийся обмен весьма удачным.

— Вот эти две статьи в шестьдесят четвертом году перекочевали в спецхран, а в девяносто первом вернулись на общий доступ.

— Пожалуй, теперь моя очередь покупать шляпу, — заметил он после паузы, — мне ведь и в голову не пришло.

Обе означенные статьи имелись в ворохе ксерокопий. Одна называлась «Некоторые результаты исследования процессов возбуждения и торможения периферийных центров», другая — «Еще раз к вопросу о функциях замещения». В обеих статьях речь шла об опытах на мышах, но во второй — частично и на собаках, обе изобиловали диаграммами и графиками, и ни адвокат, ни Карина не могли понять, почему эти не слишком увлекательные опусы именно в шестьдесят четвертом году стали содержать государственные тайны.

Дома, после ужина, они рискнули показать статьи хозяину дома, надеясь, что врач-онколог поймет в них больше, чем юрист и искусствовед, вместе взятые.

Старый врач долго корпел над статьями, произнося время от времени невнятные междометия, а затем снял очки и начал барабанить пальцами по столу.

— Просветите нас хоть немного, о чем здесь идет речь, — жалобно попросила Карина.

— В общих чертах — о том, что в случае блокады определенных отделов головного мозга часть их функций берут на себя периферийные центры нервной системы. Это и без, — он надел очки и глянул на заголовок одной из статей, — и без коллеги Дегтярева достаточно известно. Он уточняет некоторые механизмы и детали этого явления. Насколько его исследования серьезны и интересны — не будучи специалистом, судить не могу. Но тут еще содержатся утверждения, претендующие если не на сенсационность, то по крайней мере на значительную новизну. До него — так он пишет — считалось, что периферийные узлы могут брать на себя только функции биорегуляции, то есть поддержания жизнеспособности организма. Он же приходит к выводу, что в периферийных узлах возможно дублирование и отдельных аспектов подсознания.

— Как, неужели у собак есть подсознание? — простодушно изумился адвокат.

— А инстинкты, по-вашему, это что? — почему-то недовольно проворчал врач. — Есть и сознание, и подсознание. Если отличаются от ваших, это не значит, что их нет. — Он решительным жестом отодвинул от себя статьи, давая понять, что разговор закончен.

— Еще один, самый последний вопрос, — кротко попросил адвокат. — По какой причине эти две публикации могли попасть в спецхран?

— А вот это уже вопрос совсем не по моей части, — развел руками онколог, — впрочем, смею предположить, по причине общего идиотизма. — Он встал из-за стола, тема разговора его явно раздражала.

Супругам Самойловым ничего не оставалось, как удалиться в отведенную им комнату.

— Итак, — Карина старательно, как школьница, загибала пальцы, — на поиски почки остается пять дней, а потом она начнет протухать… Как ты думаешь, почему твой полковник так уверенно заявил, что найдет контейнер?

— Вероятно, потому же, почему «Пигмалион» берется в три дня найти нужный орган. Он знает, где его искать. А может быть, уже нашел.

— Да, ровно пять. — Карина повторила опыт с загибанием пальцев. — И что, если мы не уложимся в срок, он не отдаст нам эту проклятую почку?

— Трудно сказать. Если он сочтет наши достижения перспективными, то подзарядит аккумулятор контейнера и даст нам еще несколько дней…

— Как глупо, — смутилась она, — я о такой возможности не подумала.

— Но в любом случае, — продолжал адвокат, — даром он ее не отдаст. Расчет простой: не будет почки — Клава не сможет вернуться в Италию, значит, эти самые «Тяжелые шаги» явятся сюда, и он возьмет их на месте преступления. Да чтобы не превышать свои служебные полномочия, еще и наркотиков им в карманы подсыплет — по этой части у наших органов огромный опыт.

— Как? — Карина слегка побледнела. — Он будет рисковать нашей жизнью, только чтобы… — От возмущения она даже не закончила фразу.

— Ты не вполне представляешь таких людей. Он и над собственной жизнью не очень-то трясется, а уж чужие для него — и вовсе разменная монета. Его главный враг — «Пигмалион», и ему наплевать на сто тысяч других джеков-потрошителей, которые ходят вокруг. Сейчас он меняет почку, то есть, потенциально, нашу жизнь, на информацию о «Пигмалионе», которую не может добыть сам. Если эта сделка сорвется, он будет выменивать у Интерпола ту же информацию на итальянских террористов. А Интерпол — организация серьезная, они обладают гигантской информацией, но даром ее тоже не дают.

— Ты говоришь страшные вещи. Если так, нужно форсировать наши дела. Видимо, завтра делаем налет на Институт физиологии?

— Не могу придумать ничего другого.

К набегу на Институт готовились тщательно. Нужен был достаточно естественный повод сунуть нос в архивы отдела кадров.

Среди слабостей адвоката Самойлова были суетность и даже тщеславие, в коих он никогда не стыдился сознаваться. Одно из их проявлений было в том, что он состоял в членах множества обществ и организаций. Верный принципу обращать себе на пользу неблагоприятные обстоятельства, он и собственные недостатки заставлял работать на себя. В частности, из обилия членских билетов и удостоверений он всегда мог выбрать такой, который открывал в нужный момент нужные двери.

Сегодня Александр Петрович решил вспомнить, что является членом общества «Мемориал». Более того, к изумлению Карины, в его портфеле обнаружились бланки правления общества, на одном из которых он отстукал послание на имя директора достославного научного учреждения. «Мемориал» якобы готовит Белую книгу о постсталинских репрессиях в научных кругах и просит содействия в получении нужных сведений во вверенном ему институте. Затем адвокат позвонил ученому секретарю института и, представившись сопредседателем правления «Мемориала», проговорил содержащийся в письме текст и попросил разрешения посетить институт для двоих весьма уважаемых членов общества. Ответ, естественно, последовал положительный.

Встречу с ученым секретарем Александр Петрович обставил вполне мемориально, то есть настолько печально и торжественно, что просить Карину и адвоката предъявить какие-либо документы, помимо вышеупомянутого письма, было просто бестактно. После вступительного обмена мнениями все трое проследовали в отдел кадров, где были встречены худощавой дамой неопределенного возраста отнюдь не дружелюбно. Поджав свои и без того узенькие губы, она с римской прямотой заявила, что «Мемориал», по ее мнению — сборище недосидевших свои законные сроки преступников, но, под давлением административного тона ученого секретаря, допустила пришельцев в помещение архива. Впрочем, как только ученый муж, сославшись на занятость, удалился, посетителям было объявлено, что архив для них будет открыт еще ровно полчаса, после чего состоится заранее запланированное травление бумажного жучка. Положение спасла коробка шоколадных конфет, побудившая сварливую особу к длительному чаепитию.

У них хватило времени ровно на то, чтобы бегло просмотреть дела всех сотрудников и аспирантов Дегтярева, а также переписать их имена и адреса. Ничего примечательного в этих пыльных папках не обнаружилось, исключая одну, содержащую дело аспиранта Бадмаева. Судя по клочкам бумаги, застрявшим в сшивателе, часть документов была из подшивки выдрана, причем грубо и наспех. Оставшиеся бумажки относились в основном к зачислению Бадмаева в аспирантуру. Но имелось и два весьма любопытных документа.

Во-первых, справка, датированная ноябрем 1963 года и подписанная начальником паспортного стола города Улан-Удэ. Текст, отпечатанный на папиросной бумаге, гласил: «В ответ на ваш запрос исходящий номер И-798 сообщаем, что Бадмаев Василий Семенович 1934 г. рождения, проживавший в г. Улан-Удэ до 1953 г., прямым родственником бывшего царского лекаря не является». Печатный текст дополняла карандашная приписка, сделанная круглым бисерным почерком: «хотя, по бурятским понятиям, все Бадмаевы являются сородичами, т. е. в какой-то степени родственниками».