Наль Подольский – Книга Легиона (страница 19)

Платон первым сформулировал напрашивающийся вывод:

— Похоже, нам нужна там явочная квартира.

За этим дело не стало, и через два дня они арендовали двухкомнатную квартиру в самом центре «логова», на девятом этаже «точечного» дома. Они проводили там часть времени, даже иногда ночевали, чувствуя себя разведчиками в тылу врага, и время не притупляло ощущения опасности. Впрочем, эти достаточно острые эмоции не мешали их общей работе, а, скорее, стимулировали активность.

Сейчас им предстояло получить хоть какую-то информацию от неудачливых самоубийц, которых они на своем рабочем жаргоне именовали для краткости «эпилептиками». Не сговариваясь, оба почему-то сочли естественным начать с обитателей психлечебниц. Один из них содержался на Пряжке, а второй — в «Скворечнике», то есть больнице имени Скворцова-Степанова.

На Пряжку попал тридцатилетний водитель бульдозера, несмотря на молодость, уже с уголовным прошлым. В силу своей крайней агрессивности он числился в «буйных». По свидетельству жены и начальства на службе, он был агрессивен всегда, от природы, из-за чего и попал в свое время на скамью подсудимых; неудачная же суицидная попытка разбередила в нем лютую злобу ко всем окружающим.

В больнице Марго приняли любезно, и ее служебного удостоверения оказалось достаточно, чтобы познакомиться и с историей болезни, и самим пациентом. Здесь еще витали остатки прежнего пиетета по отношению к органам наведения порядка, когда психиатр смотрел на следователя как на «старшего брата».

Марго провели к бульдозеристу в палату. Он лежал неподвижно, словно растекшись по койке, которую явно превосходил габаритами, и чем-то напоминал тушу убитого зверя. Дежурная медсестра объяснила, что он пытался затеять драку с санитарами, и только что получил внушительную дозу транквилизатора. Глаза его были раскрыты, но смотрели бессмысленно, и лицо, несмотря на расслабленность, сохраняло угрюмое и злобное выражение. Момент для визита явно был неудачным, но медсестра утешила Марго в том смысле, что и в другое время разговаривать с ним невозможно.

— Он, что, все время молчит?

— Если бы молчал… Сплошной мат и угрозы.

— Какие именно угрозы? Постарайтесь вспомнить как можно точнее.

— Угрозы очень простые: убью… изобью… прибью. Иногда еще… всех вас к ногтю, скоро… доберусь до вас, очень скоро… Вот и все.

— А после припадков эпилепсии он говорит что-нибудь?

— Когда как. Но все то же самое: убью, прибью, и ругань.

— А какие-нибудь имена? Или странные слова, к примеру, — центурион, галион?

— Да вы что? — девица бесцеремонно прыснула. — Он, кроме матерных, никаких слов не знает. Вот, ей-богу…

Похоже, она была права, и Марго оставила ей свой телефон с просьбой в случае чего позвонить — исключительно ради поддержания общей методичности действий.

В «Скворечнике» Марго встретили, мягко говоря, без большого радушия. Главного врача не было, а заведующая отделением, довольно молодая для этой должности дама — приблизительно ровесница Марго, не пустила ее дальше своего кабинета:

— Нет, его беспокоить нельзя, это я как лечащий врач утверждаю. Он только начинает приходить в себя, и вдруг вы — с вашими вопросами именно о том, что ему нужно забыть. Тем более, Философьев — поэт, драматург, натура возбудимая, творческая… нет, нет… месяца через два… может быть.

— Хорошо. Меня интересует не он, а его эпилепсия. Точнее, то, что он говорит после припадков. Кто-нибудь из персонала мог это слышать?

— У нас бред больных не подслушивают. Это неэтично. Поймите же, душевнобольные, как никто другой, нуждаются в уважении.

— Я не спорю, конечно, — Марго была озадачена, — но все же… в разумных пределах…

— Вот я и слежу, чтобы все было в разумных пределах, — нахально перебила ее врачиха. — У вас все, надеюсь?

— Почти. Я могу взглянуть на историю болезни?

— Вы отдаете себе отчет, о чем просите? Это врачебная тайна.

Ну и карга, разозлилась Марго. Вроде не старая, а уже карга. Она поняла, что ей просто необходимо основательно пообщаться с драматургом. Творческая натура — это именно то, что ей надо.

Ничего не оставалось, как пойти ябедничать прокурору. Он долго не мог взять в толк, о чем идет речь, а когда понял, ужасно возмутился и принялся обиженно качать головой:

— Нет, так нельзя… С прокуратурой так нельзя… Так дело не пойдет…

К сожалению, обоим было понятно, что официального сумасшедшего вызвать на допрос невозможно, и выписать ордер на беседу с пациентом психушки тоже нельзя.

— Ладно, организуем, если тебе так уж занадобилось, — проворчал прокурор таким тоном, будто собирался сделать Марго личное одолжение. — Я тебя… э-э… поставлю в известность.

Она отлично представляла, как он будет действовать. Если этой психиатрической дурище плевать на прокуратуру, то, может быть, главному врачу не наплевать, а если и ему тоже, то в Управлении больницами наверняка сыщется кто-то, желающий помочь правоохранительным инстанциям. В результате вредную тетку так или иначе приструнят. Мерзость, конечно, а вот для дела нужно…

В ожидании результатов усилий начальства Марго решила ознакомиться с прошлым поэта и драматурга. Она знала, что после покушений на самоубийство людей в психушках долго не держат, если они, конечно, не заговариваются и не пробуют повторять суицидных опытов. А этот здесь уже больше года — значит, за ним числилось нечто интересное в прошлом, и потому следовало копнуть его послужной список. Во-первых, позвонив в Союз писателей, она выяснила, что он считается известным поэтом, а вот как драматурга его там не знают. Марго повезло: она сразу же нашла бывшую постоянную любовницу поэта, которой он столько попортил крови, что та радостно восприняла интерес прокуратуры к его персоне и охотно выкладывала все, что о нем знала. Будучи дамой среднего возраста, она сохранила замашки богемной девицы, встретила Марго сонная и в халате, каждые десять минут удалялась на кухню сварить очередную порцию кофе и прикуривала сигарету от сигареты.

Он приехал в Петербург — тогда еще Ленинград — из провинции, поступил в Театральный институт, проучился три семестра на театроведческом отделении и был отчислен за академическую неуспеваемость. Остался жить в Петербурге, существуя на скромное пособие, присылаемое родителями. Чтобы как-то оправдать свое безделье, начал сочинять стихи и писать пьесы. Стихи не печатали, пьесы не ставили. Он, естественно, объяснял это тем, что его произведения противоречат официозной идеологии.

— На самом деле никакой идеологией у него и не пахло, — рассказчица скривила рот, словно съела кусок лимона. — Просто стихи были дерьмовые. Пьесы еще так-сяк, а стихи — дерьмо. Да вот, поглядите сами. — Порывшись в ящике письменного стола, она протянула Марго несколько помятых машинописных листков.

Пробежав их глазами, Марго не обнаружила ничего интересного. Строчки были разной длины, никакой рифмы, а сочетания слов казались нелепыми и бессмысленными. Она была твердо уверена — попадись эти листки случайно, без вводных пояснений, ей бы и в голову не пришло, что их надо считать стихами.

— Я в этом не разбираюсь, — заметила дипломатично Марго. — А в рифму стихов он писать не умел?

— Умел, но не Бог весть как. — Собеседница с любопытством заглянула Марго в лицо. — Главное, в той среде, где он вращался, рифмованными стихами авторитета было не заработать.

— Но ведь он в конце концов стал известным поэтом? — осторожно ввернула Марго.

— «Известный поэт» никогда не означало «хороший поэт», — раздраженно фыркнула дама. — Вот такая ирония судьбы: поэт никудышный, но стал известным, а драматург — ничего, но нигде не ставился, кроме самодеятельных театров… Впрочем, к чему это я? А, как он стал известным… это было так странно… но до этого еще далеко… Знаете, лучше я по порядку, а то совсем запутаюсь.

Марго согласно кивнула, хотя уже начала дуреть от многословия и беспричинной нервозности рассказчицы.

— Понимаете, Советская власть брала на себя все. Поэтов и художников, я имею в виду неофициальных, постоянно трепали, в их сборища засылали гэбистов, таскали их на допросы и кого-то даже сажали. КГБ, который был пугалом для всего мира, своим мрачным авторитетом подтверждал ежедневно: да, эти люди — значимые персоны. А когда режим рухнул, каждому пришлось доказывать заново, что он поэт или художник. Интересующее вас лицо — мы тогда жили вместе — он чувствовал себя, как рыба, выброшенная на песок. Валить свои неудачи стало не на кого. А он скорее бы умер, чем признал себя бездарью. Если раньше его публикациям мешала Советская власть, то теперь ее сменили бесы, демоны разных рангов. Он не был от рождения сумасшедшим, он им сам себя сделал ради того, чтобы не стать лицом в толпе, сохранить право считаться личностью. Демоны стали постоянными участниками его жизни. Они строили козни в нематериальных сферах, а на Земле воплощались в редакторов журналов и режиссеров петербургских театров, мешавших реализации его творчества. Однажды он решил навести порядок в мире. Он тогда жил у меня, а свою комнатенку использовал, как говорится, для случайных связей. И вот он накупил свечей, чуть не сотню, разместил их все в комнате, зажег, постелил на стол крахмальную скатерть и расставил тарелки по числу главных демонов. Затем каким-то хитрым способом приманил демонов на эти сияющие тарелки, и когда они уютно на них расселись, поджег заранее подготовленные по углам кучи мусора и тряпья. Дождавшись, когда как следует разгорится, сказал краткую речь демонам, в смысле: «Пришел вам конец», разделся догола, поскольку бесы умеют прятаться в складках одежды, и спустился на улицу по водосточной трубе, благо, был всего лишь третий этаж. После этого вызвал с автомата пожарную команду с таким расчетом, чтобы демоны успели сгореть, но соседи не пострадали. А уже пожарные, застав его на улице — дело было в ноябре — в голом виде, вызвали ему «скорую». Попал в «Скворечник», провел там полгода, получил инвалидность. Так что он у них старожил. Вот такая история…