Наима Костер – Что мое, что твое (страница 56)

— Хотя бы останься на встречу, — сказала миссис Йорк. — Мы обсуждаем, что делать дальше, чтобы реабилитироваться после фиаско с постерами. Вся эта история не помогла нам продвинуться ни на шаг к желаемому результату. Даже ходят слухи, что мэр хочет сделать нам выговор. Это ничего не значит, но это просто позор. Он говорит, что мы нарушили право собственности и устроили вандализм.

Тут заговорила миссис Грэй, молодая мать с каре:

— Это просто смехотворно!

Поначалу Лэйси-Мэй в ней сомневалась. У нее был бриллиантовый гвоздик в носу и татуировка со скворцами на груди. Но она оказалась предана их делу как никто, и Лэйси-Мэй она нравилась. Она работала в начальной школе в центре.

— Мы меняем установку, — продолжала миссис Йорк. — Есть способ победить.

— Простите, — сказала Лэйси-Мэй. — Я больше не могу в этом участвовать.

— Мы хотим собраться перед следующими выборами школьного совета. Предоставим своих кандидатов, запустим петиции против тех, кто против нас.

— А школьников оставите в покое?

Миссис Йорк и миссис Грэй закивали.

— Так мы в конечном итоге и получим то, чего хотим, — сказала миссис Грэй.

Лэйси-Мэй стояла в нерешительности. Наконец она помотала головой. Пусть она и нужна им, дочерям она нужна больше.

— Удачи, — сказала она и поспешила уйти, не оглядываясь.

Выйдя на Бирд-стрит, она с облегчением выдохнула. Стоял тихий полдень, зимнее солнце белело, воздух холодил. Здесь неподалеку должна была быть мастерская, где раньше работал Робби. Она оглядела улицу и увидела на другой стороне гаражи с поднятыми дверями. При одном взгляде на мастерскую нахлынули воспоминания: как Робби смотрелся в рабочей рубахе и комбинезоне, как его кожа пахла разбавителем. За годы улица переменилась, постепенно на ней открылось с полдюжины новых заведений. И не только рестораны — одна пивоварня, окошко с ланчами, ночной клуб, кафе с сэндвичами. В витрине стояли цветы, над ними горел неоновый знак «КОФЕ».

И там, под мигающим знаком, она увидела Робби. Он тряс бумажным стаканчиком на прохожего, но мужчина в костюме не обратил внимания. Робби отошел от кафе и пошел за мужчиной, что-то бормоча, потом остановился у ночного клуба с зашторенными окнами. Он прислонился к стене и закурил, а потом их взгляды встретились.

Лэйси-Мэй направилась к нему, и он сунул стаканчик в карман. Приблизившись, она разглядела, что у него побитый вид, волосы топорщатся, а рубашка висит мешком. Золотой цепи не было. Он обнял ее, и на нее пахнуло запахом пота и чего-то противно-сладковатого, вроде виски, хотя обычно он виски не пил. Руки у него провоняли куревом.

— Ох, Робби, — сказала она. — Что ты тут делаешь?

Робби пожал плечами.

— Я тут бываю, — сказал он и добавил: — Представляешь, у меня угнали машину.

— Неужели? — Лэйси-Мэй осеклась. — Ужасно.

Робби закивал, глядя вдаль.

— Я заявил в полицию, все как надо. Вызвал копов. Они ничего не могут. Вот и жду попутку.

Лэйси-Мэй не стала спрашивать, кто за ним приедет. Все равно это либо никто, либо кто-то, про кого она не хочет слышать.

Робби показал на дорогу.

— Я оставил машину там, потом прихожу — а ее нет.

— И сколько она там стояла?

— Не так долго.

— Может, ее эвакуировали?

— Ее кто-то угнал, — сказал Робби упрямо.

— Ужасно, — повторила Лэйси-Мэй.

Они постояли, помолчали, пока вранье Робби немного уляжется. Он спросил про девочек.

— У них все хорошо, — Лэйси-Мэй решила не рассказывать ему подробностей. Какой смысл? Что он сделает? У него своих проблем хватает.

— Ноэль ставит спектакль, — сказала она. — Приходи.

— Ага, пожалуй. Приду, — сказал он.

Она смотрела, как он курит, как дрожат его пальцы при каждой затяжке. Лэйси-Мэй вдруг поняла, что, не знай она его, она бы решила, что он бездомный. Ладони у него порыжели, шея была грязная, небритая. Он как-то обычно приводил себя в порядок, прежде чем встречаться с ней, с девочками. Они были недалеко от Первой. Здесь неподалеку был «Кедр», через несколько улиц, дети туда любили ходить.

— Давай отвезу тебя домой, — сказала она.

— Давай, если ты не занята.

Они переходили дорогу, и Робби шаркал за ней, когда Лэйси-Мэй сказала ему про Дженкинса. Робби остановился как вкопанный.

— Ты проверяла питомник?

— Звоню каждый день, но зря. Ты же знаешь, там не держат собак подолгу.

— Может, кто-то его подобрал и взял домой?

— Он такой старый, — сказала Лэйси-Мэй. Она увидела, какое у Робби сделалось лицо, и добавила: — Но все может быть.

Робби стоял, замерев, посреди улицы, нахмурившись, приоткрыв рот.

— Такой был хороший пес, — сказала он.

Лэйси-Мэй взяла его за рукав и оттащила от проезжей части.

В машине от него разило еще сильнее. Лэйси-Мэй опустила окно.

— Бедные мои девочки, — сказал он. — Что они будут делать без любимой собаки?

Лэйси-Мэй завела машину.

— Переживут.

— Нет, Лэйси.

Он говорил с жаром, и она увидела, что он уставился на нее горящими выпученными глазами.

— Как ты можешь так говорить? Как ты могла сказать…?

Робби ударил ладонями по приборной доске. Потом заколотил кулаками. Да чтоб тебя, кричал он. Машина зашаталась от его ударов.

В конце концов, тяжело дыша, сипя, раскрасневшись, он успокоился. Потом положил голову на руки и согнулся.

— Так нечестно, — сказал он, и Лэйси-Мэй потерла ему спину.

Она делала и не делала столько всего, чтобы избавить его. А в результате, от чего она его избавила и избавила ли?

— Не переживай, — сказала она. — Может, я не права. Может, он еще найдется.

Утром перед первой репетицией в костюмах Джи проснулся рано, чтобы прогнать свой монолог. Это была речь из начала третьего акта, когда Клавдио пытается убедить свою сестру Изабеллу отдаться Анджело, чтобы спасти ему жизнь. Не слишком благородно, и сразу видно, что Клавдио — это не сплошные добрые намерения. Он вел себя эгоистично, умолял ее, но Джи понимал Клавдио, понимал его ужас перед смертью. Он говорил: «Да, да. Но умереть, куда-то кануть в безвестность. В холодной тесноте лежать и гнить…»[26]. Эти слова запоминались сами собой. Он спотыкался в середине монолога, на всех этих «иль», на бесконечных придаточных, за которыми терялся смысл. Он торопился, пока не добирался до фраз, которые его удерживали, напоминали, что он хочет сказать. «И самая мучительная жизнь <…> [будет] раем в сравненье с тем, чего боимся в смерти»[27].

Монолог вышел неплохо, и дочитав, он поцеловал пальцы и приложил их к портрету Рэя на стене. Он бы так хотел, чтобы отец пришел посмотреть спектакль. Он пошел вниз.

Линетт уже оделась и жарила яичницу на кухне. Она согласилась подвезти его до школы. К его удивлению, Джейд тоже сидела за столом, с черными кругами вокруг глаз, и держала в руках еще полную чашку кофе. Она была в пижаме, но выглядела так, будто вообще не спала. Джи бы не удивился, узнав, что она тихонько пришла домой под утро, переоделась в пижаму и спустилась на кухню. Она любила притворяться. Ему это надоело.

— Линетт сказала мне, куда ты идешь.

— А я и не скрываю.

— Ты меня вообще не слышишь, да? И не слушаешь.

— Мы это уже обсуждали, — сказал он, но Джейд не унималась.

— Ты играешь с огнем, а я пытаюсь тебе показать, что одно неправильное решение может испоганить тебе всю жизнь.

— Почему ты просто не скажешь, что мое рождение испоганило жизнь тебе? Ты же это хочешь сказать?