Нагаи Кафу – Соперницы (страница 17)

Кикутиё не была истинной гейшей квартала Симбаси, которых воспитывают с самых азов из девочек-учениц. По рождению она была дочерью мелкого торговца из токийского района Яманотэ, а в пятнадцатилетнем возрасте её взяли служанкой в усадьбу некоего виконта, который возглавлял в то время одно из министерств. На её кимоно еще даже не распустили складки, оставленные на вырост, а она уже тайно встречалась с каким-то студентом. Ну а потом она стала прислуживать самому виконту, да такая оказалась шалунья, что с нею забавлялись хозяева и слуги, молодые и старики…

Тем временем вернулся из-за границы молодой отпрыск виконта, и тут уж впервые даже сам старый хозяин заметил неладное и забеспокоился, как найти на девчонку управу. На счастье, именно в это время издавна вхожая в дом виконта старая гейша Дзюкити явилась в усадьбу с благодарственным визитом по случаю середины года — к ней-то и обратился виконт, прося совета. Дзюкити рассудила, что раз даже в юном возрасте у девицы такие наклонности, то, если бы она пошла в гейши, пожалуй, сумела бы достичь многого и стать большой мастерицей. Сама девица тоже, оказывается, втайне давно мечтала стать гейшей, насмотревшись на этих красавиц в роскошных кимоно, когда их приглашали в усадьбу по случаю праздников на открытом воздухе и прочих приемов, так что она совету не противилась. Для виду ей прежде всего дали отпуск и отправили к родителям, а уж потом Дзюкити ударила с ними по рукам и взяла девицу в свой дом гейш «Китайский мискант». Там её нарекли именем Кикутиё, а вскоре устроили и её дебютный выход в свет.

Было ей в то время восемнадцать лет, и оттого что она была бела кожей и, точно резиновый пупс, кругла и упитанна, то, пользуясь особой любовью гостей в возрасте, сразу стала очень занята на приемах. Даже с трудными гостями, которым обычные гейши никак не могли угодить, Кикутиё справлялась на удивление успешно. В чайных домах, где она бывала, её почитали за сокровище, говорили, что другой такой девушки нет и ставили очень высоко, однако гейша прежней закваски Дзюкити и её старик Годзан очень скоро разочаровались в Кикутиё, и только между собой они порой дивились — ну и девчонки нынче пошли! Ведь сколько ни учили они Кикутиё тому, как сглаживать шероховатости на банкете, как проявлять учтивость по отношению к старшим гейшам, — эта наука до неё не доходила. Чудаковатый и педантичный старик Годзан говорил даже, что нужно отдать Кикутиё куда-нибудь в другой дом, поскольку не к чести их заведения держать гейшу, все искусство которой прислуживать у изголовья. Однако пусть Дзюкити и мучилась порой с Кикутиё, всякий раз, когда наставал момент проститься, она все же не решалась отпустить гейшу, которую так охотно приглашают. Во всяком случае, вечно занятая Дзюкити сама давала Кикутиё уроки музыки, стараясь обучить её хотя бы ремеслу. Помогло это или нет, но через год-другой та начала понемногу постигать, что значит быть гейшей, у неё появилось несколько весьма достойных покровителей. А вот сегодня — закономерный итог: Кикутиё стала настоящей артисткой и смогла исполнить вторую партию в музыкальном сказе «Кукловод».

Однако же в отличие от Комаё, которую с юных лет готовили к её будущей карьере, Кикутиё осталась совершенно чужда общему для всех гейш стремлению держаться независимо и гордо. Поэтому она не делала различий между стариками и юнцами, неряхами и щеголями. Все они были для неё на один манер: всякий гость и всякий мужчина, напившись допьяна сакэ, ведет себя как грубое животное. Не то чтобы она обдуманно вынесла такой приговор, просто она с самого начала так это себе представляла. Она не видела в этом ничего особенно неприятного, грязного или непристойного, но, разумеется, и наоборот, не видела ничего хорошего. Со стороны ей казалось обычным делом все то, что считали тяжким и несносным не столь крепкие, как она, женщины. Порой она вела себя так, словно сама первой себя предлагала, притом с большой охотой, поэтому молва закрепила за ней репутацию отчаянной распутницы.

У мужчин эти слухи возбуждали повышенный интерес. Долетела молва и до Ёсиоки, поэтому не будь Кикутиё и Комаё гейшами из одного дома, он бы, пожалуй, занялся женщиной, о которой говорят такое. Теперь сдерживаться не было причины, поскольку именно эту женщину он наметил орудием, желая уязвить Комаё.

Ёсиоке было не до того, чтобы дожидаться окончания концерта гейш, а мелодия пляски Ясуны тем временем уже вернулась к обычному, размеренному ритму:

Коль видели её, скажите мне! -

В безумии он мечется и рвется,

Прижав к груди любимой одеянье…

Наконец последовал резкий удар колка по струнам — вместе с этим звуком Ёсиока, не помня себя, вскочил с места.

11

«ХРИЗАНТЕМА И КИТАЙСКИЙ МИСКАНТ»

Настало утро после благополучного завершения осеннего концерта гейш, все три дня проходившего при полном зрительном зале. В Симбаси, квартале гейш, где из года в год с раннего утра в каждом доме слышались звуки сямисэна, лишь сегодня вдруг настала тишина. В этот день никто не пошел на уроки музыки или танца. От улиц Компару, Накадори и Ита-Синмити и до перекрестка Сигараки-Синмити на противоположном конце квартала вся округа как-то притихла, словно квартал Симбаси устал после праздника. Однако молодых гейш настораживало то, что время от времени по улицам небольшими группами проходили с озабоченным видом распорядительницы и пожилые именитые сестрицы. Ведь даже на первый взгляд это свидетельствовало не столько о последних хлопотах в связи с минувшим праздником, сколько о каких-то новых, недавно возникших заботах и тревогах.

Всякий раз, когда приходит черед неприятностей и треволнений, они достаются старым гейшам квартала. Однако гейши не столь хитроумны, как политики, и не прибегают к уловкам, чтобы раздуть скандал и воспользоваться им в своих собственных интересах, — пожалуй, члены парламента уступают гейшам в благородстве.

Намеки, пересуды, сплетни и злые толки с утра поползли нынче и по баням, и по цирюльням, и по верхним комнатам домов гейш, где праздно полеживали их обитательницы. Словом, повсюду, где женщины собираются и не без доли зависти судачат об успехах товарок, распространилась весть о том, что некто неожиданно выкупил Кикутиё, ту самую, которую все обыкновенно звали «госпожа прости…» или «китайская золотая рыбка». Долетела весть и до второго этажа дома гейш «Китайский мискант», который держала старая Дзюкити. Новость принесла из цирюльни ученица Ханако, подхватившая её от парикмахера. Ханако в точности передала все Комаё, которая как раз оказалась дома: якобы накануне вечером, еще и концерт не закончился, а Кикутиё уже явилась сделать прическу замужней женщины марумагэ и сама все рассказала.

Слухи, словно пожар, охватили вначале оба соседних дома и три дома через улицу, а потом понеслись все дальше, переходя из уст в уста. По поводу того, кто же выкупил Кикутиё, высказывались самые разные предположения. Большую часть прошлого вечера Кикутиё провела в театре, где аккомпанировала выступлениям танцоров, а потом, в чем была, она отправилась к парикмахеру сделать прическу марумагэ — и после этого куда-то исчезла. С тех пор как вчера во второй половине дня Кикутиё ушла из дома, от неё до сих пор не было ни звонка, ни каких-либо известий, и даже управительница О-Сада не знала, где она.

— Наверняка Кикутиё не с японцем. Если это не иноземец, так малый с косой, китаец.

Такое суждение единогласно вынесли обитательницы «Китайского мисканта», которым было досадно, что разгадка никак не находилась. После этого женщины разошлись, кто помолиться в храм, кто в баню, а кто в цирюльню.

Комаё обрадовалась случаю побыть в одиночестве и, усевшись перед туалетным столиком, занялась подсчетом расходов на свое трехдневное выступление в роли Ясуны. Прежде всего, плата причиталась учительнице танцев и исполнителям сказа киёмото, нужно было также дать на чай людям в гримерной и служителям, открывающим занавес. Особое вознаграждение следовало ученикам актера Сэгавы Исси, да мало ли еще… Тут были и уже уплаченные деньги, и еще не уплаченные, и те, что были внесены как бы авансом, — проверив все, чтобы ничего не упустить, она наконец пришла к итоговой сумме в шестьсот и несколько десятков иен. Закончив подсчеты, она сделала затяжку из своей трубки и в рассеянной задумчивости вперила взор в тетрадь с записями. Затем, словно внезапно о чем-то вспомнив, сунула тетрадь в выдвижной ящик и пошла звонить в чайную «Хамадзаки». Комаё спросила по телефону, на месте ли хозяйка, и выразила желание незамедлительно нанести краткий визит для изъявления благодарности. Тут же она послала служанку купить в подарок талончик на сладости из магазина «Фугэцудо».[21]

Позапрошлым вечером — то был первый вечер выступления — Комаё тревожилась, что Ёсиока неспроста не стал дожидаться конца её номера и ушел из театра якобы по срочной надобности. Ведь обычно он в подобных случаях встречался с ней в чайном доме «Хамадзаки». У Комаё и так неспокойно было на душе из-за её связи с актером Сэгавой, а отныне тревога владела ею постоянно. Однако же, раз Ёсиока в тот вечер не пришел, она смогла спокойно встретиться с Сэгавой, выслушать от него, что удалось или не удалось ей на сцене, и — о, счастье! — рука в руке получить его совет и наставление. Дело кончилось тем, что в чайный дом «Хамадзаки» она в тот день так и не позвонила. Второй день выступления был совершенно отравлен визитом гостя из чайного дома «Тайгэцу», того самого антиквара из Иокогамы. Ну а вчера, на третий день, у неё был и вовсе неожиданный визитер — господин Сугисима из Дайрэна, тот самый, что так настойчиво склонял её к связи и от кого ей с трудом удалось ускользнуть весной, когда она вновь начала выходить к гостям в качестве гейши. Понятно, что ей пришлось вылезать из собственной кожи, чтобы под достойным предлогом уклониться от его посягательств. Вот почему она поневоле отложила все звонки и визиты вежливости до сегодняшнего дня.