Надя Лоули – Балерина (страница 14)

Жил Кондаков в большом доме, принадлежавшем Управлению, в котором находился кабинет-резиденция отдела № 7. Два раза в неделю приходила служащая убирать дом и готовить на несколько дней обеды. Его семья — жена и две дочери — осталась в Москве. Он до сих пор не знал, что им сказали после его перебежки, но был в курсе, что они живы-здоровы и проживают на той же квартире, которую Жорж, тогда еще Леонид Гуревский, получил незадолго до отправки в резидентуру Франции. Поначалу он безумно волновался за них и скучал, долго чувствовал себя виноватым: как они там выкручиваются с клеймом семьи предателя? Но потом смирился со своим подпольным положением. А что еще оставалось делать? И успокоился. Иногда ему даже казалось, что вся его жизнь в Советской России была призрачным сном, а не реальностью. Реалия была здесь, под Парижем, по имени — Жорж Кондаков.

В открытые окна ворвался холодный ветер, и капли дождя застучали по крыше веранды. Жорж закрыл окно, встал из удобного, накрытого шерстяным пледом кресла и прошел на кухню. От воспоминаний и читки дурацких, как он считал, советских газет настроение окончательно испортилось. Жорж посмотрел за окно — дождь припустил сильнее. Как некстати! Надо ехать в центр на встречу с шефом. Важные дела закручиваются с этой перестройкой. Приступили к разработке важной операции «Репатрианты», руководителем которой был назначен Жорж. Группа людей из иммигрантов различных советских республик практически была собрана. Кондаков ухмыльнулся: «союз нерушимых» трещал по швам! И надо было вовремя успеть, так сказать, помочь. Особое внимание уделялось враждебно настроенным прибалтам, которые спали и видели, как отделиться от ненавистного «союза». Группа ярых националистов была уже готова для переправки в столицы Эстонии, Латвии и Литвы. Следом шла большая группа для отправки в Москву, Ленинград и Киев. Работы — непочатый край!

Заунывный дождь чуть-чуть затих. Кондаков, увидев просвет в туче, вышел из дома и поспешил на электричку.

19

Алла раскрыла дверцы шкафа и начала придирчиво перебирать свой гардероб. Она приложила к себе праздничную блузку в рюшках и придирчиво всмотрелась в зеркало. «Ну, нет! В этом наряде я похожа на старую кинодиву после премьеры… Брюки? Неплохо». Но тут же, вздохнув, отложила в сторону — к ним нужен оригинальный топ…

И подумав, что неплохо бы купить что-нибудь модное, закрыла платяной шкаф. Потом, посмотрев в окно, где сияло солнце, она сняла с вешалки свое любимое, на все случаи подходящее платье.

Приближалась суббота, и она с волнением думала о предстоящем свидании с Борисом Александровичем. Алла честно старалась подавить в себе нарастающее чувство счастливого возбуждения и внушала себе строгим внутренним голосом: встречусь на официальном уровне, не больше!

Но сердце стучало о другом: суббота, свобода, свидание…

Всю неделю Аллочка пыталась не думать о предстоящей встрече, но мысли все время возвращались в тот злополучный день, который так неожиданно преломился из душевной драмы в романтическое начало. Правда, тут она задумалась, с неизвестным концом.

Если бы ей кто-нибудь накануне сказал, что она увлечется человеком из той ужасной системы, от которой недавно сама еле ноги унесла и тряслась от страха целых двадцать лет, плюнула бы ему в глаза! Ну не сумасшедшая ли?

В пятницу вечером Алла сказала мужу, не глядя ему в лицо, — обманывать не умела и не любила, — что из Ленинграда приехала группа работников советского искусства, и она идет на вечер в качестве гостьи.

— Даниэль, если хочешь, пойдем вместе? — как можно беззаботнее предложила она, зная наверняка, что он не согласится. И действительно, Даниэль, испугавшись, что ему опять придется сидеть среди русских, не говорящих по-французски, пить водку — стопка за стопкой, после каждого тоста, а потом отлеживаться на следующий день с головной болью (так было всегда на всех встречах с русскими), отказался.

— Спасибо, шери, ты уж иди одна, — и он виновато отвел глаза. — Я договорился с Жераром сходить в автоклуб на выставку. — Потом, испугавшись, что жена обидится, скороговоркой добавил: — Обязательно сходи, шери! Я знаю, как это важно для тебя…

Алла, обрадовавшись такому сценарию, согласилась:

— Хорошо, дорогой, я схожу, только ненадолго. — Она виновато поцеловала мужа в щеку: — Прости, милый, голова болит, понимаешь, эта ужасная мигрень… спокойной ночи! — и пошла на свою половину.

Суббота! Свобода! Свидание!

20

Луксорский обелиск из розового мрамора — подарок Франции египетского вице-короля Мехмета-Али — как будто рассекал парижское небо на две половины. Было что-то чужеродное в его восточно-лаконичном стиле, выбивающимся своим изяществом и простотой из окружения помпезных памятников и фонтанов. Надписи, прославлявшие могущество фараона, покрывали иероглифами четыре грани обелиска и напоминали современникам атомного века о быстротечности и бесконечности ускользающего времени. Эти надписи, словно взывая сквозь тысячелетия, гласили: «Гор — могущественный бык, любимец Ра. Властелин Верхнего и Нижнего Египта, Юсер-Маат-Ра, избранник Ра, Рамсес, любимец Амона, властелин совершенный, доблестный, неусыпный в поисках всего полезного для того, кто дал ему жизнь. Да будет имя твое незыблемо, как незыблемы небеса. Да будет жизнь твоя такой же долгой, как жизнь Атона. Властелин Верхнего и Нижнего Египта, Юсер-Маат-Ра, избранник Ра, Рамсес, любимец Амона»…

Алла слушала мудреные слова и вглядывалась в бездонное серое небо, по которому не спеша плыли розовые облака. Ей вдруг на мгновенье показалось, что египетский обелиск, словно космический корабль, взмыл в небо, и у нее закружилась голова. То ли от голоса, рассказывающего и уводящего в нереальность, то ли от впечатлений увиденного и услышанного, то ли от сдержанного, но совсем близкого дыхания необычного гида.

А чуть раньше, когда Аллочка вышла из метро, она сразу увидела, что Зверев ждет ее у Луксорского монумента. Он поцеловал ей руку:

— Вы прекрасно выглядите, и вам очень идет это платье, Алла Владимировна!

Алла покраснела и очень смутилась, наверное, от того, что муж никогда не говорил ей комплиментов.

— Ну что вы, Борис Александрович! Спасибо. Это старое платье еще из ленинградской жизни… — Она, нерешительно посмотрев на Бориса, увела разговор в сторону: — Вы хотели рассказать мне про площадь Согласия.

Борис многообещающе улыбнулся, взял ее за руку и повел к фонтану, а когда подошли к обелиску он, не отпуская руки, сказал негромким располагающим голосом:

— Вы прелестны, Алла! Можно вас так называть?

Она опять смутилась и кивнула, дескать, можно, и отвела взгляд. Зверев весело глянул на нее, прищурив дерзкие глаза:

— До чего же забавны наши русские женщины! Сделаешь комплимент француженке — она принимает его как должное. Скажешь русской, что она прекрасно выглядит — обязательно ответит что-то вроде: «Ой, что вы, я уже месяц не была в парикмахерской!»

Алла, не знала, обидеться или засмеяться, и искренне воскликнула:

— Ну, а в парикмахерскую я вообще не хожу!

— Даже так? — Зверев удивленно развел руками. И в этот момент они встретились глазами и беспечно разразились громким смехом.

И сразу все встало на свои места. Скованность движений и слов, неловкость — все пропало. Так неожиданно юмор сразу сблизил их.

— Да, мадам, вы тоже меня простите, но мой фрак, к большому сожалению, находится в чистке…

Все еще посмеиваясь и подтрунивая друг над другом, они, взявшись за руки, пошли в сторону статуи «Укротители коней».

— Так вот, Аллочка, это самая знаменитая площадь в мире!

И Борис начал с увлечением рассказывать внимательно слушающей Алле историю площади. О том, как во время революции была установлена гильотина, на которой окончил свои дни король Людовик XVI, и про другую гильотину у решетки Тюильрийского сада, где была казнена королева Мария-Антуанетта. Алла смотрела широко раскрытыми глазами на лошадиную упряжку, и в какой-то момент ей вдруг показалось, что непокорные кони вырвались из рук укротителей, опрокинув повозки, и с грохотом рванули на них. Она даже зажмурилась от страха и прижалась к руке Бориса. И площадь, и фонтаны, и сад Тюильри — все закружилось каруселью…

— …И в знак примирения была названа площадью Согласия, — закончил Борис и, крепко сжав ее руку, замолчал.

Алла, потрясенная даже не столько его эмоциональным рассказом, сколько своим чувствами и мыслями, тоже затихла. Она не сводила с него удивленных глаз и в какое-то мгновенье поняла, что влюбилась. И ей сразу стали безразличны исторические факты и судьбы людей, канувших во времени и в этом бесконечном и суровом небе, куда, как перстом властителя бога Хронуса, указывал Луксоркский обелиск.

Алла смотрела в лицо Зверева и почти не слышала, о чем он говорит. Она молча шла рядом и только что законченная прогулка по площади Согласия казалась странным, полузабытым сном. Мысли путались, и она неожиданно почувствовала резкий и отвратительный, как подступающая тошнота, прилив страха. Она словно пришла в себя, лишь когда они, свернув с площади Согласия, оказались довольно далеко от сада Тюильри.

Борис заглянул ей в лицо и доверчиво улыбнулся. Страх сразу пропал. Они еще долго бродили по вечернему Парижу, а в один момент, прямо на улице, Зверев обнял ее и украдкой поцеловал. И в который уже раз за этот вечер у нее закружилась голова. «Интересно, куда мы идем?» — мелькнуло в ее сознании. Но если честно, Алла даже не хотела думать, что будет дальше. Что будет, то будет! А сейчас ей было радостно и страшно и казалось, что она летит в бездну обрушившейся на нее безудержной страсти.