Надира Низами – Мемуары стриптизерши. Американская тюрьма как путь к внутренней свободе (страница 3)

– Она оказывает сопротивление при аресте! – разбрызгивая слюну, крикнул он.

Мне было и противно, и смешно одновременно. Они совсем не похожи на благородных копов из кино. И, надо добавить, я не понимала серьезность ситуации. Мне казалось, что все это – дикое недоразумение. Просто я чувствовала, что эта свинья сильнее и сильнее прижимается ко мне, и это вызывало у меня отвращение и смех.

Забежала еще куча людей в черной одежде, на спине у всех большими буквами было написано: «ФБР». Они рассыпались по дому. Рыская повсюду и проверяя каждый угол, они рапортовали по рации:

– Здесь чисто!

– Здесь тоже чисто!

– И здесь тоже.

Кто-то из них орал, не переставая:

– Ищите тщательно! Здесь логово русской мафии! Кто здесь еще есть?

– Я, я здесь! – проскулил мой муж.

Я обернулась посмотреть, что они с ним сделали, что он так завыл. Эльнар сидел в зале, забившись в угол. Такой ничтожный и маленький… От вчерашнего грозного повелителя не осталось и следа. С бледно-белыми губами и трясущимися руками, жестикулируя, он пытался говорить, жалобно поглядывая на людей с автоматами.

– Кто еще здесь? Где все остальные подельники? – в ухо орал студень.

– Больше никого нет. Мои дети спят в своих комнатах. Только мои дети! Больше никого! – уверенно ответила я. Мне дико захотелось показать им язык.

– Что, обосрались, твари? Мафия ушла в загул! – по-русски процедила я сквозь зубы.

Эльнара, уже в наручниках, провели мимо меня и он, услышав, что я сказала офицеру, взмолился:

– Надира, пожалуйста, будь осторожна! Они сейчас срок накинут за сопротивление правосудию!

– Да пошли они… Правосудие!

Эльнар вызвал у меня глубокое омерзение. Еще вчера он орал на нас с детьми, обвинял в расточительстве и тряс перед носом счетами за электричество. Кричал, что я должна теперь служить еще усерднее, чтобы загладить свою вину. А теперь он был похож на жалкую придавленную мышь, которая от шока пищит с искривленным ртом.

– Что с нами будет! Что с нами будет! – растерянно причитал Эльнар.

– Ты же господин, ты мне скажи, что с нами будет, – осмелела я. – Если ты про срок говоришь, значит, знаешь.

Мне даже почудилось, что я совсем не боюсь Эльнара, он-то не сможет теперь добраться до меня.

– Заткнись, сучка! – еще больше взбесился толстый, оттого что не мог понять русского языка. Он еще крепче сжал мои запястья.

Пока я наблюдала за бегающими по всему помещению и нагло обыскивающими мои личные вещи фигурами, мне стало смешно. Неужели эти сыщики-федералы действительно думают, что они напали на след крупной преступной группировки? По-моему, эти идиоты все еще воображали, что поймали особо опасных преступников, к которым каждую минуту может прийти подмога русской братвы. Я и подумать не могла, насколько все серьезно…

Походкой победителя в дом вошла еще одна агент ФБР. Она бросила на нас с толстяком пренебрежительный взгляд и с отвращением крикнула моему желеобразному охраннику:

– Да отцепись же от нее! Она в наручниках.

– Она оказывала сопротивление, агент Джонсон! – как-то смущенно сказал толстяк.

Он совершенно неуместно засмеялся и отпустил меня. Я повернулась и увидела, как его живот затрясся, словно водяной матрас. Эти ФБР-агенты были один противнее другого. Джонсон, высокая бесцветная женщина лет сорока, по-видимому, была старшая в их организации.

– Вы арестованы. В машину их! По одному! – крикнула она, с важным видом убирая пистолет в кобуру на поясе.

– Я не могу, – спокойно сказала я.

Не знаю, как мне удавалось сохранять такое спокойствие. Наверное, это внутренняя уверенность, что я не имею отношения ни к чему происходящему. А может, я просто до конца не осознавала, что происходит. Или, может быть, это был защитный механизм моего организма. Не знаю.

– Что значит «не можешь»? – опешила Джонсон.

– Я вчера выпила слабительное, и много. Я хочу в туалет.

– Что?

– Да, я хочу в туалет.

У американцев с туалетом очень серьезно. Эту процедуру нельзя запретить. Даже в школе ученики не должны спрашивать разрешения у учителя, чтобы выйти в туалет. Они просто встают и выходят. Даже если идет тест. Так и сейчас – отказать мне в туалете означало нарушить права человека, как ни смешно это звучит!

– Идем! – резко бросила агент и сообщила остальным, что мы направляемся в другой конец дома, в туалет.

Она зашла первая, вытащила пистолет и осторожно, как будто обнаружит сейчас целую банду, все проверила, вернее, исследовала, что там ничего и никого нет. Она кивком дала мне разрешение зайти в туалет. Слабительное срабатывало. Я не могла больше терпеть. Уже съежившись от боли, я показала на наручники.

– Ничего, справишься, – с язвительной ухмылкой сказала она и встала около двери с направленным на меня пистолетом.

«Господи, вот идиотина», – подумала я.

Но времени думать не было. По всему помещению пошел едкий и си-и-и-ильно неприятный запах. Джонсон дико сморщилась, но твердо стояла на своем посту. Потом она стала обыскивать шкафчики в туалетной комнате и вдруг вытащила большую косметичку с моими фамильными украшениями.

– Что это? Сделать опись!

Джонсон бросила косметичку находившемуся неподалеку агенту.

– Время закончилось! Давай вставай, хватит здесь сидеть! – разоралась она.

Вот тут мне стало очень тоскливо и панически страшно. Чувство незащищенности, растерянности и беспомощности перехватило дыхание. Как будто кто-то совсем отвратительно чужой ворвался в мою жизнь. Внутреннюю жизнь. Эти украшения были для меня очень дороги. Они передавались из поколения в поколение как семейный оберег и были знаком моей сокровенности, которая еще горела во мне даже после вторжения Эльнара в мою душу. Мне было невыносимо горько. Тень неизбежной разлуки с детьми черным покрывалом окутала меня. Один комплект украшений был на мне. Я с трудом сняла их и без разрешения пошла в спальню Зариночки, чтобы отдать дочери то последнее, священное, что у нас осталось. По воле судьбы этот комплект стал символом того, что я расставалась с самым дорогим в моей жизни! Алик уже был в Заринкиной комнате. Они лежали, крепко обнявшись, как маленькие бельчата, и тихо гладили друг друга по голове. Смотря на детей, я с горечью подумала: «Как же наше будущее непредсказуемо, и подобное может случиться с каждым в любой момент. В один миг мы счастливы и чувствуем, как Вселенная вторит нам в унисон, но через какие-то мгновения все может разрушиться и уйти в никуда. И тогда накрывает такое состояние, что весь мир уходит из-под твоих ног».

– Зариночка! На, сохрани это. Я скоро вернусь, – я наклонилась к детям, чтобы поцеловать их. Потом вложила Заринке в ручку свои амулеты. Тогда она и заметила, что я была в наручниках, и горько заплакала.

– Мама! Что это? Не уходи!

Вот опять я ухожу от них, вот опять я оставляю их в отчаянии и безысходности. Она смотрела с испугом и глубокой грустью.

– Зарина, я ненадолго. Доченька, сыночек, я вернусь скоро. Мы заживем вместе, как и мечтали. Мы встретим Новый год вместе, – слезы градом катились по моему лицу, я была в наручниках и не могла обнять их. Заринка прильнула ко мне, а Алик держал мои руки, целовал и гладил их.

– Мамочка, опять ты уходишь! Мама, не уходи!

Алик держался, как мужчина, но вдруг начал кричать:

– Папа! Что ты сделал с мамой? Папа, помоги! Они забирают маму. Это ты! Это ты!

Алик был весь красный и дрожал. Тяжело дыша, он вскочил с постели и пнул бесцветную и бесчувственную Джонсон.

– Эй, бой! Что ты делаешь? – прикрикнула она на сына и, повернувшись, проорала в рацию:

– Вызывайте детскую опеку! Эти малявки в невменяемом состоянии. Срочно!

Почти падая от пугающего отчаяния, я прошептала:

– Я очень сильно люблю вас, мои самые драгоценные ляльки! Я вернусь. Алик, берегите друг друга!

– Ты собралась ехать в белье? Оденься! – скомандовала агент ФБР.

Меня провели в нашу спальню, где под жадными взглядами омерзительных офицеров я нацепила майку и джинсы. Взглянула на часы. Было 05:55 утра. В тот момент я не понимала, что ухожу навсегда из своего дома. В голове летал рой жужжащих мыслей. Все путалось! Что случилось? Чего они хотят? Когда детям идти в школу? Кто за ними сегодня присмотрит? Ой, я забыла сказать Зарине, чтобы убрала домашний йогурт, который я поставила накануне. Прокиснет ведь…

Нас вывели на улицу. Было еще рано, но день обещал быть жарким. Соседи облепили машины репортеров, и каждый хотел что-то сказать. Подъехал пикап для перевозки заключенных, и мы поехали по самым центральным улицам Эль-Пасо, как будто фэбээровцы издевались над нами. Знакомые магазины и супермаркеты проплывали за грязным окном каталажки. Эль-Пасо просыпался. Мимо проезжали машины, поливающие траву, и в фургон просачивался запах мокрого асфальта, отрезвляя и напоминая мне, что я сейчас заключенная. Я сидела в трясущемся автозаке и не могла осознать реальность. Мы заключенные! Я ведь только в кино видела маршалов (так в Америке называется спецподразделение ФБР) и эти минивэны, которые увозят заключенных. Это все было в другой реальности, это происходило с кем-то, но не со мной.

Как все изменилось всего за несколько мгновений! Все меняется в этом мире. Например, деревья: пару недель назад они представляли собой гордых техасских мачо-чарро с пышными зелеными кронами вместо мексиканских сомбреро, а сейчас превратились в беспорядок непослушных высохших ветвей. Даже из заляпанного окна было видно, что ранее ярко-зеленые ветки покрылись желтой сединой. Местами можно было увидеть голые концы уже бледно-коричневого цвета. Цветы на аллеях уже высохли, возвещая осень, грустно смотрели на прохожих стебельки, оставшиеся без своих прекрасных украшений. Но и цветы, и деревья, расцветая, знают, что им не жить долго. И они готовы к концу. А я не знала и даже не предполагала, что со мной произойдет. Я просто не была готова к такому жестокому повороту. Может, Зарина знала и поэтому была такая подавленная и печальная, с тех пор как мы приехали в Америку? Боже мой! Доченька моя! Лапочка моя! Алик, сыночек! Что с вами будет? Опять я вас оставила… Панический горячий страх обжигающе прошел по телу и поселился в животе. Я была ошеломлена тем, насколько реальным был мой страх.