Надин Нойзи – Старая дева для лорда-дракона (страница 3)

В окне за моей спиной стояла непроглядная темень, и где-то там, в этой темени, ко мне уже приближались трое суток, оставшихся до конца моего покоя.

Глава 4

Свечи догорели почти до основания, когда я наконец заставила себя подняться из кресла. Книга так и осталась лежать на столике – северный ярл так и не узнает судьбы своей любви до завтрашнего дня. Письмо я убрала в ящик секретера, хотя пальцы так и чесались сжечь его в камине. Нельзя. Завтра Марта найдет огарки и пепел, начнутся расспросы, а врать я так и не научилась – ни в той жизни, ни в этой.

В спальне было темно и прохладно. Марта уже давно ушла к себе, и никто не ждал меня с ночным чаем и теплой грелкой для постели. Я разделась сама, кое-как побросав платье на кресло – завтра же буду ругать себя за небрежность, но сейчас просто не осталось сил. Ночная рубашка из мягкого хлопка сама скользнула в руки, и я забралась под тяжелое шерстяное одеяло, пахнущее лавандой и домом.

Закрыла глаза. И провалилась в темноту.

Сон пришел не сразу, а когда пришел – оказался липким, нервным, сбивчивым, как плохо настроенная струна.

Мне снилось, что я все еще в офисе.

Серая клетушка без окон, гудящий свет ламп дневного освещения, стопки бумаг на столе, которые растут, растут, вот уже подпирают подбородок, вот уже давят на грудь. Я пытаюсь дышать, но бумаги все прибывают – отчеты, счета-фактуры, договоры, служебные записки. Они сыплются сверху, как снег, и я задыхаюсь, я тону в этой серой массе, а где-то за стеной надрывается телефон – эрзу, эрзу, эрзу – бесконечный, как наказание.

– Анна Аркадьевна, где квартальный отчет? – голос начальницы ввинчивается в уши, как сверло.

Я пытаюсь ответить, но бумаги забивают рот, их мерзкий канцелярский вкус на языке, и вдруг все меняется.

Я уже не в офисе. Я в своем доме – в том, здешнем, настоящем. Но он чужой. В гостиной чужая мебель, тяжелая, позолоченная, безвкусная. На стенах висят портреты незнакомых людей с надменными лицами. На моем столе, где вчера лежала книга с балладами, теперь стоит хрустальная ваза с засохшими цветами, и пахнет не лавандой, а приторными духами.

– Дорогая кузина! – голос Ирмы Тарайской звучит отовсюду, хотя самой ее не видно. – Мы тут немного переставили мебель. Ты же не против? Твой вкус, конечно… своеобразный, но мы поможем, не благодари.

Я бегу в сад. Но сад – это уже не сад. Дорожки выложены розовым мрамором, кусты сирени выкорчеваны, вместо них – ровные ряды каких-то стриженых шариков, как в столичных парках. А пруд… пруд затянут тиной, и кувшинки, мои кувшинки, которые должны зацвести к середине лета, плавают на поверхности мертвыми, бурыми тряпочками.

– Так эстетичнее, – голос Ирмы смеется. – Твой деревенский сад – это такая провинция, дорогая. Мы привезли тебе столичную моду.

Я пытаюсь крикнуть, что это мой сад, мой дом, моя жизнь, но голос пропал. Я открываю рот – и оттуда вылетает только бумажная пыль, та самая, офисная, серая и мелкая.

И тут я вижу их. Толпу людей в моем доме, в моем саду. Они трогают мои вещи, переставляют, перебирают, оценивают. Амелия, столичная девочка с кукольным личиком, срывает цветок с яблони – просто так, чтобы понюхать и бросить под ноги. Маленький Теодор тычет палкой в моих рыб в пруду. Лорд Корвин Тарайский стоит у крыльца с таким видом, будто все вокруг уже принадлежит ему по праву столичного превосходства.

А я – я стою в стороне, в своем домашнем платье, с распущенными волосами, и чувствую себя чужой в собственном доме. Как будто это не я хозяйка, а они. Как будто все, что я строила три года, все это тепло и тишина – рассыпается в одно мгновение от одного их присутствия.

– Вы не понимаете, – пытаюсь сказать я. – Вы не имеете права.

Но голоса нет. Есть только тишина и их смех, и бумажная пыль во рту.

Я проснулась от собственного всхлипа.

В спальне было серо – раннее утро только начинало серебрить окна. Сердце колотилось где-то в горле, рубашка противно липла к спине – я вспотела, хотя ночь была прохладной.

Я села в постели, обхватила колени руками и зажмурилась, прогоняя остатки кошмара. Все хорошо. Я дома. В моем доме. Моя спальня, мои стены, пахнет лавандой и деревом, а не приторными духами. За окном тихо – только птицы просыпаются, только ветер чуть шевелит молодую листву.

Кошмар. Просто кошмар. Нервы.

Я глубоко вздохнула, откинула одеяло и босиком прошлепала к окну. Раздвинула шторы. Сад встретил меня утренней дымкой, росой на траве и мокрыми ветвями яблонь – все было на месте. Никакого розового мрамора. Мои кусты сирени стояли смирно, готовясь вот-вот зацвести. Пруд, насколько я могла видеть отсюда, был тих и спокоен.

Дом дышал. Живой, настоящий, мой.

Я прижалась лбом к прохладному стеклу и позволила себе минуту слабости – просто постоять, просто подышать, просто поверить, что все не так страшно. Всего лишь родственники. Всего лишь три-четыре дня. Я справлюсь.

Но спина почему-то оставалась холодной, и в ушах все еще звучал тот смех из сна.

Утро ворвалось в дом с Мартой и запахом свежего хлеба. Моя служанка, как всегда, появилась бесшумно, но я уже не спала – сидела в кресле у окна, закутавшись в халат, и смотрела, как солнце поднимается над садом.

– Госпожа? – в голосе Марты прозвучало беспокойство. – Вы рано сегодня. Нездоровится?

– Нет, Марта, – я заставила себя улыбнуться. – Просто не спалось. Принеси завтрак сюда, пожалуйста. И… у меня для тебя новости.

Марта поджала губы – она всегда так делала, когда чувствовала, что новости будут не из приятных. Но переспрашивать не стала, только кивнула и вышла.

Я же поднялась и подошла к секретеру. Письмо лежало там, где я его оставила – дурацкий кусок пергамента, перевернувший мой спокойный мир. Я перечитала его еще раз, уже без ночного ужаса, но с растущей головной болью.

Послезавтра. То есть завтра. С утра пораньше надо будет все организовать.

За завтраком – простой ячменной кашей с медом и травяным чаем – я рассказала Марте о гостях. Она слушала молча, только брови ее ползли вверх с каждой фразой.

– Тарайские, значит, – протянула она наконец. – Столичные. Те, что отпочковались.

– Ты о них слышала?

Марта фыркнула – позволила себе эту вольность, потому что мы были вдвоем и потому что она знала меня с тех пор, как я (прежняя я) была еще ребенком.

– Кто ж о них не слышал, госпожа. Лорд Корвин – третья вода на киселе, но важности как у самого короля. А уж леди Ирма… говорят, в столице ее салоны самые модные. Всё про всех знает, всех оценивает.

У меня упало сердце. Именно такой я их и представляла.

– Сколько человек? – деловито спросила Марта, доставая из кармана фартука огрызок карандаша и клочок бумаги – она всегда так делала, когда предстояли хлопоты.

– Четверо, плюс гувернантка. И наверняка прислуга своя, – я вздохнула. – Марта, у нас же есть где разместить?

– Найдем, – отрезала она. – Голубую спальню лорду с леди. Розовую – девочке. Мальчику – ту, что рядом с библиотекой, она поменьше, но теплая. Гувернантку – в каморку при детской, там кровать есть. Прислугу… ну, разместим в людской, не впервой.

Я смотрела на нее с благодарностью. Марта была моей опорой – без нее я бы пропала в этом мире с его сложными правилами и неписаными законами.

– Меню, – продолжила она, чиркая в своем блокноте. – Что подавать будем? Эти, столичные, небось, жрать изыски всякие привыкли.

– Марта!

– А что? Я правду говорю. – Она ничуть не смутилась. – У нас, конечно, продукты свои, хорошие, но не павлинов же им жарить. Что скажете, госпожа?

Я задумалась. В памяти всплывали обрывочные знания из прошлой жизни – как принимать гостей, чем угощать, чтобы и не ударить в грязь лицом, и не разориться. Плюс опыт Анны, который жил во мне где-то на подкорке.

– На первое – суп-крем из спаржи. Она как раз пошла. На второе – форель, запеченная в травах. Из пруда, свежая. На горячее – утку с яблоками. И побольше зелени, салатов. Они там в столице, наверное, с декабря по май одну репу едят.

Марта кивала и записывала.

– Вино? У нас в погребе есть пара бутылок приличного красного, из тех, что от покойного хозяина остались. И белое – свое, прошлогоднее, неплохое.

– Белое к рыбе, красное к утке. И настойки мои – пусть попробуют деревенской экзотики.

– Десерт? – Марта подняла глаза.

– Пирог с ревенем. И… может, суфле? Ты умеешь?

Марта хмыкнула:

– Научусь. Позову поваренка, вместе поколдуем. Не баре, разберемся.

Мы просидели над списками еще с час. Комнаты – проветрить, белье – перебрать, свечи – проверить, дрова для каминов – заготовить. В саду – подрезать, подмести дорожки, высадить пару кустов цветущего, чтоб глаз радовало. Конюшню – прибрать, лошадей гостевых принять, сена запас проверить. И главное – не перестараться. Не создать вид, что мы тут, в провинции, дрожим перед столичными гостями.

Когда Марта ушла выполнять, я осталась одна и позволила себе еще минуту слабости – уткнулась лицом в ладони и посидела так, собираясь с духом.

А потом встала, оделась в простое рабочее платье (не в то, садовое, а в то, в котором можно ходить по дому и отдавать распоряжения) и отправилась начинать этот долгий, хлопотный день.

Комнаты я осматривала сама. Голубая спальня – лучшая в доме, с огромной кроватью под балдахином и видом на сад – оказалась пыльной. Окна не мыли с прошлой осени, и сквозь них сад выглядел каким-то мутным, неживым. Я велела подать лестницу и тряпки, и сама протерла стекла – не потому что некому было, а потому что хотелось прикоснуться к дому, напомнить себе, что это все мое, настоящее, и никакие гости не отнимут.