Надежда Жирохова – Дурная кровь (страница 19)
Горькая улыбка искривляет губы.
Слабачка!
Для неё было проще забыть…
Я же сам этого хотел. Просто самолично толкнул ее в объятия Эдена. Скупая слеза стекает по щеке, и в тишине ночи я отчётливо вижу, как Эден выносит ее из дома на руках. Тера смеется, когда он ставит ее на землю, а я больше не дышу. Я, практически, вжимаюсь спиной в стену, но глаз отвести не могу.
Сколь раз нужно еще подтянуться, чтоб унять боль?
Он не сможет любить ее, как я. Не познает ее, как я, не рассмотрит и не увидит ее настоящую. Любимое число шестнадцать. Любимые цветы розы, только на длинной ножке, обязательно с капельками от росы. Любимое время года осень, цвет желтый, я могу до бесконечности перечислять. Наш дом у озера, наше пристанище. Дерево в роще, на котором я когда-то соорудил шалаш. Мы больше туда не заберёмся вместе. Стена за Брентвудом, где написаны наши имена, она символично обвела их сердцем, и рядом написала одно лишь слово «навсегда».
Она никогда не вспомнит…
Никто больше не увидит то, что видел в ней я. Настоящий цвет глаз, истинную улыбку, родинку, совсем незаметную у виска, все, что мне дорого, я буду хранить в себе.
Слишком символично. Отпускаю руки и лечу прямиком в воду. Она холодная, остужает кровь. Выныриваю на поверхность и плыву к берегу.
— Эй, Картер, ты не заболеешь? — выкрикивает Оливер. — Осень так-то, лето уже позади.
Что он, черт возьми, здесь делает? Оливер еле стоит на ногах, сжимая в руках бутылку виски и, отклоняясь назад, пьёт прямо из горла.
— Будешь?
Я выхожу из воды, стягивая через голову мокрую футболку, и закидываю на плечо.
— Ты что так надрался, Оливер? Каникулы закончились, завтра учебный день.
Он хрипло смеется.
— Это все эта стерва, извела мать ее. Я для неё все, а она нос воротит. Подкаблучник говорит, противно даже рядом со мной находиться. Черт их пойми, этих девчонок. Вот чего ей нужно, Картер? Что я делаю не так?
— Я вижу, ты думать начал, — произношу я, хлопая его по плечу, — ну ладно, не буду мешать, а то это бывает реже, чем солнечное затмение.
Прохожу мимо, собираясь уйти, но Оливер меня окрикивает.
— Картер, вот скажи, ты такой придурок, а девчонки, как москиты на тебя слетаются. Что же это получается, что бы Холи обратила на меня внимание, я должен быть похожим на тебя? Для тебя же они, как конфеты, развернул одну, и надоело. Скажешь не так?
Я хрипло смеюсь, боль в груди не отпускает. Разворачиваюсь, и, подойдя к нему, беру из его рук бутылку и пью прямо из горла. Если бы он знал, что все эти обертки служили для одной лишь цели, забыть одну.
— Проверь подсоединение языка к мозгу, Оливер, — говорю я, — не нужно быть придурком, и походить на кого-то тоже не стоит. Хочешь, дам тебе действительно дельный совет. Просто переключись на кого-то другого и будь самим собой. Ты добряк, таким и оставайся.
— Как переключиться, если я без неё жизни своей не вижу?
— Вот так, Оливер, переступая через себя. Через боль. Пусть она хоть на миг осознает, что это значит, когда твоя вселенная, не она. Тогда и жди результат. Надеюсь, у тебя получится.
— Спасибо, Картер, ты настоящий друг. И прости, что я тебя придурком назвал.
— Вот только соплей мне ещё тут не хватало.
— Завтра в Нэшвилл выдвигаешься? Слышал, ты машину утопил, можешь со мной махнуть?
— Нет, дружище, мне в другую сторону.
19
Нэшвилл— столица штата Теннесси, центр округа Дейвидсон
— Это мое детище. Я хочу, чтобы «Крылья бабочки» оценили по достоинству, — произношу я, прижимая учебники к груди, и продвигаясь в аудиторию.
— Да, я знаю, что для тебя это действительно важно. Я, если честно, очень сильно волнуюсь. Не хотелось бы дополнительную практику проходить в другом городе. Говорят, что на одно место по два студента, — произносит Холи, — если меня на целый месяц отправят в другой город, я с ума сойду.
— Не переживай, не отправят, твой проект неплох. Я бы, конечно, больше уделяла ему времени. Ты последнее время все время пропадаешь черт знает где.
Мы заходим в полупустую аудиторию и занимаем свои места.
— Я не могу сосредоточиться на архитектурных разработках. Оливер завёл себе подругу, понимаешь? Везде с ней, вчера вообще зажимались с ней в углу, а на меня ноль реакции. Это такая у него любовь? Стоит ли вообще парням после такого верить? Я удивлена ее словам, но виду не подаю. Оливер очень хороший парень и по моему мнению, без ума от моей подруги. Не знаю, что у него перемкнуло, но поговорить с ним стоило.
— То есть, ты признаешь, что тебе он нравится? — спрашиваю я, внимательно наблюдая за ее реакцией.
Стоило мне спросить, как дверь открывается, и виновник нашего разговора заходит в аудиторию.
— Привет, Оливер, как дела? — спрашиваю я парня, ткнув Холи в бок.
Он сегодня выглядел, на мой взгляд, очень даже ничего. Высокий, широкоплечий, сильно отросшие и немного вьющиеся волосы спадали на лоб. Нет, он не был красавчиком, в привычном смысле этого слова, но игнорировать его мужественность не было смысла.
— Привет, Тера, — говорит он, едва мазнув по мне взглядом.
На Холи он вообще не смотрит. Я даже в удивлении приоткрываю рот. Вальяжной походкой он минует нас и разваливается на скамье, рядом с Джеком.
— Вот видишь, — шепчет мне Холи, — он игнорирует меня. Как будто я вообще пустое место. Бесит!
— Тихо, я с ним обязательно поговорю. Не может быть, что он за эти полгода потерял к тебе интерес.
Аудитория стремительно заполняется студентами, и я прекращаю наш разговор, полностью погрузившись в свой проект большого пентхауса. Я назвала его «Крылья бабочки». За идею взяла свой детский рисунок, стеклянный потолок, с окнами, в виде крыльев, переливающихся на солнце и радующих глаз. Я над этим проектом работала семь месяцев. Душу в него вложила, и надеялась на то, что мое детище заметят. Эден, конечно, помогал мне как мог, но в последнее время он пропадал на работе. С момента аварии прошёл не малый срок. Все было прекрасно, я жила и наслаждалась жизнью. Правда, отношения с Эденом развивались слишком стремительно. Нас все считали парой, да и я без него не видела себя. Он как будто стал для меня каким-то самым родным парнем на свете. Все было ровно и хорошо, но иногда, оглядываясь по сторонам, я чувствовала, что чего-то не хватает. Как будто картинка не вяжется. Вот он, любимый парень под боком, учёба, друзья, но какая-то пустота в сердце давила на грудь. Как будто я проживаю не свою жизнь, а чужую, а моя где-то осталась позади.
— Так, ребята, все в сборе? — спрашивает профессор Райли. — Сегодня я просил вас предоставить свои проекты. Год подошёл к концу. Осталось лишь пройти практику и написать дипломные работы. Прошу всех тихонько взять свои проекты и переместиться в соседнюю аудиторию. Там уже расположилась комиссия, так же нас посетил сам Гарри Труман. Он выберет себе одного кандидата, лучшего из лучших. Будьте уверены, что если ему понравится ваш проект, то будущее вам гарантировано. Он работает с самыми крупными компаниями, и ищет молодые таланты. Не подведите, я в вас верю.
— Гарри Труман, — шепчет Холи, — ты слышала?
— Слышала, но в Вашингтон на практику я не хочу. Мама с папой будут волноваться, они и так последнее время сами не свои.
— И правильно, нечего там делать! Рядом с домом пройти практику, лучший вариант.
Студенты начали стремительно подниматься со своих мест. Иви, запыхавшуюся и покрасневшую, мы встретили уже в коридоре.
— Проект забыла, пришлось возвращаться. Я все успела?
— Да, ещё не началось.
На самом деле, я чувствовала легкий мандраж от того, что придётся выступить перед целой комиссией. Холи неожиданно споткнулась, и все листы, которые она сжимала в руках, разлетелись по полу. Я негромко ахнула, наблюдая, как кто-то наступил на лист с архитектурой самого здания. А затем обомлела, увидев, что это сделал Оливер.
— Ты что наделал? — воскликнула Холи, и все повернулись в ее сторону.
Оливер, ухмыльнувшись, поднял листок и, взглянув на него, изобразил скучающее выражение лица.
— Это ужасно, можешь сходить с ним в туалет, ему там самое место.
Я не видела лица Холи, но на душе заскребли кошки. Это единственная ее работа и замены, соответственно, не было. Холи могли запросто поставить незачёт. Я судорожно начала собирать в руки листы и, когда, поднявшись, развернулась, чтобы поддержать подругу, ее уже не было.
— Черт, что вообще происходит?