Надежда Воронова – Мертвые яблоки (страница 2)

Я, как и все дети, был очень любознательным: пытался ловить птичек, кротов и прочих живых существ, которые попадались на моем пути, и вот, однажды, мне даже улыбнулась удача. Я принес крота домой и, так как девать его было некуда – я накрыл его детским горшком. До сих пор не знаю, что с ним произошло, в какой момент я что-то сделал ни так, но, когда я вновь пришел его проверить – мой крот оказался мертвым, а из его носа тонкой струйкой сочилась кровь. Вот так, первый раз в своей жизни, я настолько близко увидел смерть.

Примерно за месяц до начала войны на немецком берегу начались какие-то работы, кроме того, периодически, Засанье, в вечернее время суток, оказывалось полностью обесточенным и погружалось во тьму. Немецкая сторона объяснила это тем, что велись работы по замене коммуникаций, но, по факту, фашисты разместили вдоль всего берега пулеметы.

21.06.1941 года, накануне войны, я как обычно гулял на улице и услышал, что меня кличет наша девушка-помощница – наступило время ужина. Зайдя домой, я увидел на вешалке две фуражки, но это были не фуражки наших пограничников, я это сразу понял, так как наши фуражки были зеленого цвета, а эти были другие: темные и какие-то высокие. Мама вышла ко мне навстречу и приложила палец к губам: «Тихо!». Меня покормили на кухне, хотя обычно обедали и ужинали мы в гостиной. Как потом оказалось, в доме у нас находилось два немецких офицера, отец и еще кто-то из руководящего состава 92 погранотряда. Они ужинали, и разговаривали о своих пограничных делах. Обычно, каждый вечер наш и немецкий представители встречались на середине моста, там, поперек, была нарисована белая полоса, обозначающая границу, и пограничники с нашей и немецкой стороны там встречались и обменивались документами. Это была ежедневная процедура.

Отец потом рассказал мне, что вопрос они обсуждали важный, касающийся очередной диверсии на границе со стороны польских нарушителей, планировали изначально поговорить в одном из ресторанов, но по какой-то причине им не удалось попасть туда и они поехали к нам на квартиру.

Перед тем, как отправиться ко сну, я почувствовал себя нехорошо: очень болела голова, царапало горло. Мама меня осмотрела и всплеснула руками: «Господи! Ангина!». Она недолго думая уложила меня в кровать, а через пару минут вернулась и сделала мне компресс на шею. Я долго маялся, ерзал, но вскоре сон налил мои веки тяжелым свинцом, и я перестал сопротивляться дреме.

***

Рано утром мой сон был прерван каким-то страшным грохотом. От страха, я вскочил с кровати и спросонья не сразу смог понять, что происходит: смотрю на окно в комнате, сейчас такие принято называть «французскими», а шторы, которые их закрывали, развиваются – стекла выбило взрывом. Мама крикнула мне: «Быстро одевайся, одевайся скорее!» Сама она бросилась собирать братишку. Я, одевался впопыхах, так торопился, что надел разные туфли на одну левую ногу. В это же время отец прыгал на одной ноге, натягивая брюки. На ходу застегивая гимнастерку, он побежал на улицу, успев в дверях крикнуть матери, чтобы мы спускались в подвал как можно скорее.

Однако когда мы попытались выйти в коридор, чтобы спуститься в подвал, то увидели, как пули отскакивали от уличной двери, которая выходила на немецкую сторону реки Сан: работал пулемет. Нужно понимать, что Сан река не широкая, всего-то около 100 метров. И вот эти щепки от деревянной двери летели во все стороны, что заставило нас вернуться обратно в спальню.

Дождавшись, когда пулемет на время затих, мама схватила в охапку братишку, взяла меня за руку, и мы выскочили на металлический балкон, который шел вдоль дома. Мы очень быстро пробежали по нему и спустились в подвал. Дом был трех или четырех этажный, большая его половина располагалась параллельно реке как раз дворовой стороной. Раньше, когда я выходил на этот балкон, то часто слышал немецкую речь патрульных, которые ходили по своей стороне вдоль реки. Они там обычно гоняли поляков, чтобы те не переговаривались с родственниками, которые жили на нашей, советской стороне. Дом был Г-образный, а в конце большей половины, находилась мельница. В сторону железнодорожного моста уже ничего не было кроме пустыря.

В подвале мы провели около двух часов, наверху все громыхало. Работала артиллерия. Наше убежище было заполнено женщинами с детьми, ведь в нашем доме жили не только семьи пограничников, но и семьи 99 стрелковой дивизии. Мама подсаживала меня посмотреть в окно, которое располагалась на уровне тротуара, чтобы понимать, что происходит вокруг. Пограничники поначалу не отвечали на стрельбу, однако, когда немцы стали переправляться через реку – был открыт огонь. В нашем доме на верхнем этаже или на крыше заработал пулемет. Работал отчаянно, практически не останавливаясь. Но тут раздался взрыв, затряслись стены – в дом попал снаряд, пулемет затих.

Вдруг, в подвал вбегает пограничник, как выяснилось, его за нами отправил отец:

– Воронова здесь? – крикнул он.

– Да-да, я здесь! – ответила мама

– Дети с вами?

– Да, со мной!

– Кто еще из погранотряда? – оглядывая по верху голов, спросил он.

Из погранотряда в подвале находилось еще 8 человек: жены и дети пограничников. Кроме того, с нами захотели бежать некоторые из жен и детей 99 стрелковой дивизии.

Пограничник встал в дверях, мы собрались за его спиной.

– Так, все?

– Все!

– За мной! Бегом! Не отставайте! – скомандовал старшина.

Мы выскочили через арку, которая была на углу дома и через которую мы раньше заходили во двор и затем поднимались по металлическим ступенькам на балкон, который шел вдоль дома. Пограничник посмотрел по сторонам, взмахнул рукой, и мы выбежали на улицу, которая шла перпендикулярно к реке вдоль костела. Но как только мы побежали по ней, с той стороны по нам стал бить пулемет. От мощенной каменной мостовой пули отскакивали со свистом, несколько человек из нашей группы были убиты.

Когда мы добрались до домов, располагавшихся в верхней части улицы, перед нами открылась ужасающая картина: разбитые двухколесные тачки с узлами, убитые женщины, дети, старики. Они были везде: на дороге, на тротуаре.

Я схватился за ухо, меня оглушил свист и я почувствовал горячее дуновенье раскаленного металла. Это была пуля. Вдруг раздался крик. Я оглянулся. Кричала молодая женщина. Она прижимала к груди маленький сверток. Ребенок… Пеленка, в которую он был завернут, очень быстро превратилась в кровавую тряпку. По рукам несчастной струилась кровь. И она кричала, сверкая безумными глазами.

Тротуар был усеян битым стеклом. Было чувство, что мы бежим по льду. Поскользнувшись в, очередной раз, на осколках стекла и больно порезав ногу, я усилием воли поднялся. Мама тянула мне руку, и я схватился за нее. Она с силой дернула меня к себе и за нашими спинами, на то самое место, где я находился мгновенье назад, рухнул балкон, меня обдало горячей пылью

Вновь заработал пулемет. Мы забежали в первый попавшийся подъезд, в котором уже собралось много людей, и когда пулемет затих, мы вновь двинулись бегом по улице.

Наш пограничник скомандовал: «Давайте! Давайте! Сюда!»

Мы побежали – опять заработал пулемет, пришлось вновь прятаться в подъезде и так повторялось снова и снова пока мы не добрались до следующей улицы. Там за углом стояла полуторка накрытая брезентом – она ждала нас.

И вот, мы все, кто сумел добежать, загрузились в машину, которая заполнилась полностью. Мы тронулись. Спасший нас пограничник тоже поехал с нами, только не в кузове, а стоял на подножке, держась одной рукой за дверь, осматривался по сторонам.

Когда мы выехали из города, по нам уже никто не стрелял, машина ехала достаточно быстро. Проехав около 20 км, мы услышали гул приближающегося самолета.

– Воздух! – закричал старшина.

Он соскочил с подножки и кинулся вытаскивать нас из машины, но всех вытащить не успел. Истребитель зашел на удобную точку и дал очередь из пулеметов по машине, но не попал и ушел в сторону города.

Мы двинулись дальше, но опять команда: «Воздух!». Старшина стал хватать в охапку детей по два, по три ребенка: «Бегите, бегите от машины!» – кричал он. Вдоль дороги было засеяно ржаное поле, мы все туда побежали.

Я смотрю, а самолет заходит на прицельную позицию и идет низко-низко, настолько низко, что чуть-чуть не цепляет брюхом деревья, мне даже удалось разглядеть лицо летчика. Немец открыл огонь – из машины пошел белый пар.

Когда немецкий самолет скрылся из виду, мы вышли из нашего убежища, огляделись: за полем стоял белый оштукатуренный дом, во дворе были лошади, коровы, куры, утки. Старшина побежал к дому, а навстречу ему уже шел хозяин.

– Слушай, пан, телега есть? – крикнул ему наш пограничник.

– Да, есть у меня, пан старший, есть телега, я сено на ней вожу – по-русски ответил поляк.

– Ну, давай, запрягай!

Хозяин побежал запрягать телегу. Телега была такая длинная. Мы расселись, а кому места не хватило, те шли рядом пешком. Старшина тоже шел пешком рядом с телегой.

– Вам далеко? – спросил пан.

– Да нам надо до Львова добраться – ответил наш спаситель.

В итоге, провез он нас около 15-20 км.

– Пан старший, я не могу дальше, у меня там хозяйство, я один, жена

с дочерью уехали, все хозяйство на мне, мне вернуться надо – сказал мужик.