Надежда Васильева – Гагара (страница 16)
А у Илоны все тряслось внутри. Борька – шальной! От него всего можно ожидать. Только бы не сделал с собой что!. Если его отец говорил с ним так же, как с ней… Можно представить Борькино состояние! Господи! Ну откуда это все сыплется на ее бедную голову?!
И снова схватилась за мобильник.
– Вовка, привет! Говорить можешь?
– Сейчас, – буркнул он, видимо на всякий случай выходя из дома.
– Ты у Борьки в больнице был? – не дождалась она его ответа.
– Был. Все рассказал, как ты просила. – Говорил Вовка так сдержанно, словно боялся проговориться.
– Ну а он что?!
– Не знаю, – сухо оборвал Вовка.
Вытягивать информацию приходилось почти по-иезуитски, что всегда так раздражало Илону.
– Врешь! – взорвалась Илона. – Где он сейчас, говори!
Но Вовка молчал. Вот идиот! Только бы не отключился.
– Вов, ну… – тут же сменила она тон, – прошу как человека, скажи хотя бы: с ним все в порядке?
– Вот пристала! Нормально всё! И больше не тяни за язык. Надоели вы мне все!
И отключил телефон. Но и этой информации хватило. От сердца отлегло. Скорее всего, этот фарс был придуман Борькой не для нее – для родителей. Вовка явно был в курсе всего. И ничего страшного с Борькой не случилось. Прячется в каком-нибудь сарае. По ночам уже не так холодно. Короче – партизанит. И Вовка у него – типа связного.
Прошло мучительных два дня. Она снова набрала Вовкин номер. И, стараясь говорить как можно равнодушнее, спросила:
– Вов, привет! Ну что там о Борьке слышно?
Но тот отрубил все вопросы двумя жесткими фразами:
– Понятия не имею. Извини!
Тогда решила подъехать к матери. И после ужина, помогая ей вытирать посуду, тихо, чтобы не слышал отец, поинтересовалась:
– Мам, чего там про Тарасова на работе у тебя говорят?
Мама, тоже оглянувшись на спину отца, который в гостиной смотрел телевизор, шепотом сказала:
– Ой, Илон, народ будет языками трепать! Только ты никого не слушай. Про экзамены думай. Сколько уж уроков пропустила!
Понятно. Сговорились. Ограждают ее от всякой информации. Что же придумать-то? Как-то надо мать все-таки разговорить. И, сделав обиженный вид, произнесла:
– Пеняешь, что ничего вам не рассказываю. А сами-то? Вон Светка Татаринова с мамой как две подруги, а ты все стенку между мной и собой возводишь. Ни о чем с тобой не поговорить! Все маленькой меня считаешь?
Мать покачала головой. Видно, нажала ей все-таки на любимую мозоль.
– Ну что я буду передавать сплетни разные! – Помолчала, но недолго. Оборвать паутинную нить откровенного разговора все-таки не решилась. – Отец Тарасова – деспот, каких поискать! Сын с ним на ножах. За мать заступается. Не раз уж в драке схватывались. Жаль женщину! Как только терпит такого всю жизнь? У него вон шея бычья, а она от ветра шатается.
– А Борька никому ничего об этом не говорил…
– Ну и правильно. Хоть это делает ему честь. Порядочные люди сора из избы не выносят. Тем более что этим ничего не изменишь. Мать больна очень. На инвалидности. Нигде не работает. А значит, от мужа материально зависит. Сына-то на ноги поставить надо.
– А что с ней?
Илона отложила в сторону посудное полотенце и села, как старушка, сложив руки на коленях, вся внимание.
– Точно не знаю. Операция на сердце была. Расстраиваться ей совсем нельзя. Только где тут! То муж, то сын вот теперь… Ни тот ни другой ведь горя не убавят. – Она вздохнула. – И что этот Борька от тебя не отстанет? С детства в семье насмотрелся всего. И вот он, результат!
Взглянув на нее, мать вытерла руки о передник, обняла, присела рядом, прижала к себе.
– Ты за Борьку не переживай. И с ним не сближайся. У него отцовские гены. Тоже, видать, весь мир вокруг своей ноги крутить хочет. Ему такой урок полезен. Нельзя всякой скотине позволять над собой издеваться! А глаз искусственный родители сыну вставят. У них есть на что!
– Ну, мам, и язык у тебя! – вскочила Илона.
– А что не так сказала-то? – искренне удивилась та.
– Зачем Борьку скотиной назвала?!
– За звериные инстинкты! Видишь, что придумал! Силой девчонку брать!
– Да ну тебя! – тряхнула головой Илона и быстро пошла в свою комнату.
Легла на тахту вниз лицом. Ну вот, пооткровенничали! И всегда так.
Готовы Борьку с потрохами съесть! Гены, говорит, отцовские. А почему тогда Борька за мать заступается? Шутка ли – с отцом схватиться?! Представила – и жутко стало. У папаши его плечи шире шкафа. В дверной проем вон еле пролез. А Борька хоть и здоровый парень, но кулаки-то все равно не такие кувалды, как у отца.
И вспомнилось, как однажды Борька в школу с синяком пришел. На все вопросы пацанов отшучивался: «Шел, упал, очнулся – гипс!» Или: «С быком здоровкался!» И при этом растягивал щеки руками в стороны. Дурацкая привычка! Но смешно.
А перед глазами – Борькино лицо в бинтах, закрытое от слёз рукой. Зачем мать его скотиной-то назвала?! На своего бы мужа посмотрела. Характерец-то тоже не подарок. А Борькин папаша, судя по их разговору тогда, не такой уж и хам. Хотя, может, только с чужими так? А со своими как Кабаниха из пьесы Островского «Гроза»: «Нищих оделяет, а домашних заела совсем». А Борька-то хоть бы что кому по секрету сказал. Ему только в ФСБ работать! Понять-то его, конечно, можно: мигом бы по городу разлетелось. И папашина репутация – вдребезги! Откуда мать ее все это знает? На работе, наверное, за чаем судачат. Может, кто-нибудь из соседей слышал. Ведь шила в мешке не утаишь. Тем более в их маленьком городке. Знала бы раньше про Борьку такое, не стала бы ему на каждом шагу грубить. Права Лена: от женщины многое зависит.
Встала, подошла к шкафу с зеркалом. Что там у тебя, голубушка, в глазах? Боже мой! Взгляд как у загнанной лошади! И никакой силы – одна мучительная тревога. Ну где же он может быть? Хоть бы позвонил, что ли! И Вовка хорош гусь! «Понятия не имею. Извини»! – передразнила она Денисова. И попробовала улыбнуться, как Борька, растягивая щеки в стороны. Но смешно не было. Наоборот. Губы сами по себе начали кривиться. А что, если Светке позвонить? У нее мать много чего знает. Со Светкой делится. А ведь это идея!
Та долго не отвечала. Где может быть? Или разговаривать не хочет? Только поздно вечером Светка наконец откликнулась:
– Привет, Илон. Когда в школу придешь? – А в голосе фальшь. Что-то знает, но хочет увильнуть от разговора.
– Свет, ты мне про Борьку правду скажи!
Подруга вздохнула и долго молчала. Как обычно, набрав в легкие воздуха, задерживала дыхание.
– Ну уж колись, а?! – поторопила Илона.
– С отцом у него в больнице какой-то скандал вышел. Что-то там опять тебя касалось. Ну а Борька, ты же его знаешь, за тебя грудью на амбразуру ляжет! Словом, сбежал он из больницы. Никто не знает куда…
– Это я знаю! – оборвала Илона. – Неужели нигде не объявился?
Светка засопела в трубку. Точно знает что-то, просто сказать боится.
– Свет, подруга ты мне или нет? Знаешь ведь, скажи! Неизвестность хуже всего!
– Ну смотри, только в обморок не упади!
– Да ладно тебе!
И опять пошло на подругу раздражение: что важничает?
– Короче, вниз по течению реки труп утопленника нашли. Молодой парень, Борькиной комплекции. Лицо обезображено. Кто такой – не узнать. Тарасов-старший туда рванул, на опознание. Мать на «скорой» увезли: с сердцем плохо стало. В школе только об этом и говорят. Словом, весь город лихорадит. – Говорила, как отстукивала азбуку Морзе. – А ты-то что думаешь? Мог он такое?
– Не знаю! – прошептала Илона. – Пока! – А у самой даже в глазах потемнело.
В эту ночь Илона не могла уснуть. В воображении рисовались разные картинки, одна страшнее другой. Представляла Борьку мертвым. И внутри все сжималось до стона. Но стонать боялась. Чего доброго, услышат родители. А в ушах звучали слова Лены: «Неужели у тебя к Борьке, кроме ненависти, в душе ничего нет?»
И по щекам потекли слезы. Уткнулась носом в подушку и вдруг прорвало: «Борька! Боренька! Это же я во всем виновата! Я! Господи! Прости меня!» И затряслась всем телом.
И тут за окном раздался непонятный шорох. Почудилось, будто кто-то легко перепрыгнул через забор, подбежал к дому и водит рукой по подоконнику. Подняла голову, прислушалась. Увидела сквозь занавеску очертание прильнувшего к стеклу лица. И внутри все зазвенело: Борька! Это он!
Отдернула штору и, стараясь хоть как-то сдержать возбужденное дыхание, осторожно и тихо раскрыла окно.
– Борька! Миленький! – в порыве обняв его за шею, прошептала она. – Слава богу! – И больше ничего не смогла произнести: душили слезы.
А он, дурачась, по привычке растягивал в улыбке щеки руками.
– Глупенькая! Что ты? Я в порядке! Пришел вот за тобой – позвать рассвет встречать. Пойдешь?
Еще спрашивает! Легко перекинула ноги через подоконник и оказалась в крепких Борькиных объятиях. Сколько стояли так – никто не знает. Весь мир замер и блаженно закрыл глаза. Не дремали одни соловьи, которые веселой трелью будили заспанный рассвет. Держась за руки, они с Борькой крались через палисадник к забору. Со двора выбраться на дорогу было несложно. А когда вышли на тропинку, что вела к реке, Борька приобнял ее за плечи.