Надежда Устинова – Золотая ртуть. Легенда о мастерах (страница 6)

Малышка напряглась при упоминании о Динаре. Неужели отец что-то узнал? Он не раз предупреждал сестру, что у него есть глаза на каждой дороге. Если патрульный их не остановил, это не значит, что они не были замечены.

– Папа позвал ее из-за меня? – спросила она, задыхаясь от волнения. Ее сердце будто увеличилось в размерах, стало тяжелым и теперь с трудом умещалось в груди. – Мам, Динара ни капельки не виновата! Это все я!

– Что ты! Вовсе нет! – поспешила ее успокоить мама. – Не переживай, там другое, – уточнила она тише. – У папы намечается очень серьезное расследование и, как я поняла, он хочет доверить его Олегу.

Иришка с облегчением выдохнула, подползла к окну, отдернула жалюзи и провела ладонью по теплому подоконнику, нагретому от батареи. В палату прокрался бледный осенний день, подсвеченный золотыми всполохами берез и кленов. Земля не прогрелась после первых холодов, и пожухлую траву покрыла полупрозрачная, почти стеклянная сетка изморози. Иришка взглянула на аккуратную тропинку у заднего двора больницы, вдоль которой пестрели поздние лиловые астры и желтые бархатцы, припорошенные пушистым снежком. Пожилая пара – мужчина с тросточкой и женщина с синим платком на голове отдыхали на скамейке, наверное, приходили навестить внука или внучку. Шаркая подошвами по асфальту и засунув обе руки в карманы, по рябиновой аллее неспешно прогуливался невысокий молодой человек. Он поднял голову, и Иришка испуганно отпрянула от рамы. Потом отдышалась и заставила себя еще раз посмотреть на него. Случайным прохожим оказался подросток в серой толстовке и черной болоньевой безрукавке.

"Не он, – подумала девочка. – Совсем не похож. Чего я испугалась?"

– Что такое? – снова взволновалась мама. – С тобой все в порядке?

– Да, мам, – сказала Иришка и плюхнулась на подушку. – Я почти поправилась. Скоро ведь домой, правда?

– Правда, правда.

Мама окончательно успокоилась, привлекла Иришку к себе и покачала ее в объятиях. От нее пахло домашней выпечкой и чем-то сладким, медовым. Девочка прильнула щекой к маминому плечу и зарылась носом в шерстяную накидку.

– Вот неженка! – воскликнула мама. – Что там на улице? Погулять хочешь?

– Ага, – призналась Иришка. Ей действительно хотелось на прогулку. Скорее бы надеть новенькие осенние сапожки на маленьком каблучке, чтобы похрустеть по тонкому ледку в лужах. А еще не терпится потрогать холодную изморозь на ветках, проверить, все ли белки в парке сменили шубку на серую, и пошевелить палкой кучу собранных листьев на площадке у дома. Они занятно шуршат, когда замерзают. Мама поймет. Из всей семьи только она и помнит, каково быть маленькой девочкой. Поэтому ей сразу понятны Иришкины желания.

– Потерпи, зайчонок. Через два дня будет суббота, и мы вместе сходим в парк. Я, ты и Бусинка. Идет? На аттракционы пока нельзя, зато на поезде можно.

– Хорошо, – ответила девочка и немного повеселела. – Мам, а как там без меня Буся? Не скучает?

– Как это не скучает? Грустит, скулит у порога целыми днями. Вот вернешься, радости-то у нее будет!

Иришка уткнулась взглядом в стену. Будет ли еще радостно? Немного усилий королевы Зимы, и ее засыплет снегом с ног до головы. Останется от  Иришки маленькая ледяная статуя.

Вернуться бы…

Динара сидела в кабинете напротив отца, ожидая, когда он, наконец, оторвется от заметок в своем потрепанном блокноте и обратит на нее внимание. Олег, развалившись в кожаном кресле рядом с книжным шкафом, изучал документы из толстой папки.  Он казался спокойным, но Динара знала, что это не так: Олег отлично скрывал чувства и держал лицо. Этакая профессиональная деформация, которая ужасно раздражает в быту. С таким человеком жить сложно – никогда не поймешь, как он поступит. Злость сворачивалась тугим змеиным клубком, того и гляди брызнет ядом. Стоило ли отпрашиваться, чтобы битый час наблюдать за их неотложными делами? Своих что ли нет?

– Значит так, друзья мои, – отец закрыл блокнот и положил на стол очки с толстыми, как у лупы, линзами. – Я позвал вас не просто так. Дело, собственно, вот в чем. Олег на следующей неделе отправляется в командировку. Сроки неизвестны. Поэтому, – он, словно гипнотизер, впился во встревоженные глаза дочери, – ты переезжаешь к нам.

Динара на миг поддалась внушению, но потом, встрепенувшись, вспомнила себя в седле "Дукати" на самом старте. Мотор ревет, руки вибрируют на руле, ты почти ничего не слышишь. А потом байк срывается с места, воздух вокруг него взрывается, перемешиваясь с едкой дорожной пылью. Рыжие огни трассы, встречные фары, вывески магазинов сливаются в сплошную неоновую ленту. Это в первый раз страшно, когда вливаешься в дорожный поток, пытаясь почувствовать байк, понять его характер, стать с ним единым целым, но когда, наконец, находишь для себя нужный ритм, приходит чувство восторга и свободы.

Ее губы дрогнули в усмешке, пока еще неуверенной, боязливой.

– Нет, – выдавила она тихо.

– Что, значит, нет? – побагровел отец. – Разве я тебя спрашивал?

Динара оглянулась на Олега в поиске поддержки. Он внимательно слушал, но не вмешивался, его лицо оставалось неизменным, как и поза.

– Я никуда переезжать не стану, – стараясь говорить спокойно, отчеканила Динара. – Достали уже твои указания и приказы. Сколько можно, папа? Всю жизнь что ли плясать под твою дудку?

– Ты слышал, как она заговорила, майор? – крикнул отец, сурово взглянув на Олега. В его голосе зазвучали жесткие, командные нотки. – Не много ли ей позволяешь?

– Динка, ну чего ты? – Олег подошел к ней и погладил по плечу. – Мне будет спокойнее, если переедешь.

Его пальцы обожгли холодом, хотя в комнате было тепло.

– А мне нет! – огрызнулась Динара, сбросила его руку и вскочила со стула. – Я устала, папа. Решайте вопросы по вашей командировке без меня. Я отпросилась с работы на два часа и ужасно опаздываю. А если вместо того, чтобы заниматься работой, будете искать способы, как заставить меня переехать, то я перееду, – она подошла к двери, распахнула ее, затем развернулась и крикнула. – В другой город, ясно?

Дверь с грохотом захлопнулась, портреты ученых, литераторов и политиков на стене закачались. Рамка с семейной фотографией, которую Динара по привычке отодвинула от себя, упала на стол стеклом вниз. Олег зажмурился, боясь представить, что последует за этой дикой выходкой. Но, к его удивлению, полковник спокойно вернулся за стол, отодвинул ручку с блокнотом в сторону и надолго замолчал. Несколько секунд он крутил указательным пальцем настольный  глобус из стекла, вспоминая о чем-то. Его глаза утратили стальной блеск и смотрели с грустью и беспокойством.

– Вот так она и ушла двадцать лет назад, – вздохнул Вадим Сергеевич. – И тоже село Марицыно, да будь трижды оно проклято! Людмила была у начальства на хорошем счету, все мужики ее уважали. Генерал Дмитриев сказал, как отрезал, капитан Ларина поедет, лучше нее никто не справится. Я несколько дней уговаривал его передумать. А потом сама явилась ко мне в кабинет… Из глаз молнии, упреками так и сыпала. А я чувствовал – беда будет, не хотел отпускать. Знаешь, майор, как сердце болело, когда сестра уезжала? – он несколько раз ударил кулаком в грудь, перевел дух и, запрокинув голову, чтобы скрыть блеснувшие слезы, откинулся на спинку кресла. – Ладно. Забыли, – Вадим Сергеевич звучно хлопнул ладонью по столу и нахмурился. – Пусть остается дома, но накажи, что к тебе ездить не нужно! Нечего ей делать в Марицыно, ясно?

Олег, изумленный рассказом полковника, кивнул и подсел к нему ближе. Вопрос крутился на языке, но он не решался его задать.

– Есть еще задача, Олег Романович. Приказывать не буду, на тебе и без того большая ответственность, – поморщился Вадим Сергеевич, развязывая одну из папок. – Решил к тебе обратиться, поскольку обнаружил в протоколах твою фамилию. Взгляни-ка.

Олег бросил взгляд на фотографии и документы. Одно из имен вызвало гул в груди. Горло сдавило так, что пришлось расстегнуть верхнюю пуговицу рубашки. В ту минуту он забыл о присутствии полковника, его взгляд потускнел, спокойное лицо скомкалось, исказилось гримасой боли. Пол под ногами закачался. Прошло восемь лет, но ничего не забылось окончательно. Ее облик исчезал из памяти, скрывался в страшных снах за черным туманом, а сейчас в единую минуту воскрес.

Фотография оживала, глубокие глаза Оленьки Северовой глядели на него с печалью и укором, пухлые губы растягивались в хитрой улыбке. Олег негодовал в душе, мечтая захлопнуть ненавистную папку, но знал, что не сможет отказаться от задания, каким бы оно ни было. Не сможет, потому что больше всего на свете хочет оставить ее снимок себе на память.

– Вспомнил, гляжу, – прищурился полковник.

– Вспомнил. А что? – отодвинул от себя папку Олег.

Вадим Сергеевич убрал в стопку фотографии, оставив одну из них.

– Знаком ли тебе Рыков Марк Ильич? Хотя, о чем я говорю? Ты же его и допрашивал. Он проходил как свидетель по делу о гибели Ольги Северовой, а брат Марка обвинялся в массовом убийстве. Я полистал материалы, любопытную историю ты расследовал на заре своей службы. Но у меня вопросы. Неужели ты поверил в несчастный случай на льду?

– Не поверил, – отвел взгляд Олег и сжал зубы. – Но что бы я сделал? Все свидетели говорили об одном и том же.