Надежда Суворова – Удалить (страница 2)
Терминал мигнул входящим уведомлением. Но прежде чем Фелисетт успела открыть сообщение, свет в кабинете на мгновение дрогнул.
Не погас.
Просто на долю секунды стал холоднее, а потом вернулся к прежнему режиму.
За стеной тихо щёлкнул сервисный контур.
Фелисетт не пошевелилась.
Обычный человек мог бы не заметить. Обычный сотрудник — заметить и забыть. Но она слишком долго жила среди техники, которая не имела права на случайные жесты.
Она поднялась, подошла к панели и вызвала локальный лог кабинета.
Вот и всё.
Три слова, которые система особенно любила.
Восстановлено. Автоматически. Штатно.
Фелисетт открыла подробный слой. Там значилось ещё меньше: кратковременная компенсация нагрузки, без выхода за рабочий допуск.
Формально — ничего.
Она стояла несколько секунд, глядя на строку, потом вызвала техотдел сектора.
Ответ пришёл почти сразу. На экране появился старший инженер смены — сухой венерианец с ровным лицом и почти идеальной дикцией.
— Доктор Эйнер.
— В моём кабинете была коррекция света.
— Вижу. Микроскачок на линии маршрутизации. Уже погашен.
— Причина?
— Локальная компенсация после ночной перенастройки климатического каскада.
— Это норма?
Инженер помедлил ровно на ту долю секунды, за которую люди либо выбирают правду, либо подбирают формулировку.
— Это допустимо, — сказал он.
Фелисетт смотрела на него молча.
— Это не ответ на мой вопрос.
Инженер выдержал паузу.
— Нет, — сказал он. — Идеальной нормой я бы это не назвал. Но тревогу поднимать не из-за чего.
— Пока?
Он не ответил сразу.
— Пока, — признал он наконец.
Фелисетт отключила связь.
Вот так всё и начиналось. Не с катастрофы. С маленькой честности, которую система ещё не считала опасной. Почти всегда беда входила именно так: через крошечный узел, который официально был допустим, а по сути уже просил, чтобы его заметили раньше, чем он станет событием.
Она вернулась к столу и только теперь открыла входящее уведомление.
Фелисетт перечитала сообщение дважды, потом раскрыла карточку.
Данных было мало. Почти оскорбительно мало.
Обвинения — закрыты вторым контуром.
Она закрыла карточку.
Когда система пишет это слово при таком уровне секретности, обычно означает одно из двух: либо перед тобой действительно редкий случай управляемого человека, либо кто-то очень постарался, чтобы ты увидела только гладкую поверхность.
Фелисетт откинулась на спинку кресла и на секунду закрыла глаза.
Спала она по четыре часа в сутки и всегда высыпалась. Редкая зарегистрированная особенность. Ни кофе, ни стимуляторы ей не требовались. Только холодная вода и ритм, который организм держал сам.
На внутренней стороне рукава белел маленький флаг Земли. Она поправила манжету, чтобы ткань легла ровно.
Землянкой она называла себя не потому, что родилась на Земле. Там она не была ни разу. Родилась на медицинском кольце у Луны, выросла на станциях, училась по старым земным учебникам и архивам. Земля для неё была не местом, а стандартом. Последней нормой, с которой можно сверять себя, когда всё остальное расползается.
Многим это казалось смешным.
Патриотизм без планеты под ногами. Тоска по траве, которую не видел. Верность миру, знаемому по изображениям и школьным моделям.
Фелисетт не спорила. Людям, выросшим вдали от поверхности, чаще других нужен был выдуманный центр тяжести.
Её муж это понимал.
Она перевела взгляд на фотографию. Мужчина на снимке смотрел чуть мимо камеры, как будто уже в следующий момент собирался сказать что-то более важное, чем сама поза для кадра. Учёный. Упрямый. Невнимательный к быту. Погибший в миссии, где должна была быть она.
Фелисетт коснулась кольца большим пальцем и тут же убрала руку.
Не сейчас.
Сначала — работа.
Терминал мигнул снова. Служебные строки шли одна за другой:
Обычный утренний шум станции. Та самая инженерная музыка, на которой держалась жизнь комплекса.