Надежда Суворова – Тихие истории о любви и доме (страница 1)

Тихие истории о любви и доме

Настоящий Дед Мороз

В магазине Варя остановилась у витрины так резко, что Лизе пришлось вернуться за ней от кассы.

На манекене висело детское платье — бледно-голубое, с серебряными снежинками по подолу. Подол был пышный, как на картинке, и блестел так, что даже в магазинном свете казался холодным.

Варя смотрела молча.

— Понравилось? — спросила Лиза.

Варя кивнула, не отрывая глаз.

Она не просила. Просто стояла и смотрела снизу вверх, сунув варежку в рукав куртки, как делала всегда, если чем-то очень увлекалась.

Лиза тоже посмотрела. Ровно столько, сколько нужно, чтобы понять: мимо. Потом взяла дочь за руку и сказала:

— Пойдем. А то хлеб весь разберут.

Варя пошла послушно, но у двери обернулась еще раз.

На улице было уже почти темно. Снег валил крупный, ленивый, лип к шапке и ресницам. Во дворе у соседнего подъезда двое мужчин привязывали к перилам мишуру, и она тут же намокала и повисала. Над площадкой мигала гирлянда — сначала полоса красного, потом зеленого, потом опять красного. От сырого снега всё это казалось не праздничным, а немного жалким, и всё равно — хорошим.

Лиза шла быстро. Варя перебирала ногами рядом и время от времени проваливалась в рыхлый снег у края тротуара. Тогда Лиза тянула её на себя, и Варя смеялась.

Дома было тепло. Сухо, тесно, привычно. Комната встретила их сразу вся целиком: кроватка у стены, стол под окном, комод, стул с брошенной кофтой, кастрюлька на плитке. Возле батареи сохли маленькие колготки.

Лиза помогла Варе снять куртку, размотала шарф, поставила чайник.

Варя, не разуваясь до конца, уже полезла в пакет с покупками. Вытащила батон, прижала к себе, потом пакет молока, потом пачку макарон и выставила всё на полу в ряд.

— Это магазин, — сказала Лиза.

— Магазин, — согласилась Варя.

Она вообще любила повторять последнее слово. Так ей было удобнее жить: будто, повторив, можно вещь удержать.

Лиза села на табурет у окна и на секунду закрыла глаза.

До Нового года оставалось два дня.

В детстве она не любила это время. Не сам праздник, а то, как он приближался. Становилось особенно видно, у кого он есть, а у кого нет. У других в эти дни в доме как будто всё знало, что делать: тесто подходило, холодильник был полон, родители о чём-то переговаривались на кухне, в коридоре шуршали пакеты, на стуле лежало платье для утренника. У них всё было иначе. Надо было ждать маму со смены, смотреть в окно, не слишком надеяться, не спрашивать лишнего.

Потом мать приходила, ставила сумку на пол, снимала платок и говорила:

— Ну что, живые?

И уже по этому голосу было понятно, будет ёлка или в этом году опять обойдутся без неё.

Лиза открыла глаза.

Варя сидела на полу и запихивала в рукав батона деревянную ложку.

— Ты что делаешь?

— Спит, — шепотом сказала Варя и погладила батон по боку.

Лиза фыркнула и вдруг почувствовала, как отпускает. Не сильно. Но достаточно, чтобы встать.

Она подошла к комоду, выдвинула нижний ящик, где лежало всё подряд: пуговицы в банке, нитки, старые открытки, ленты, коробка из-под туфель, детский сломанный бубен, кусок картона, скрученный лист ватмана. На антресоли нашлась накидка — когда-то тёмно-красная, теперь уже выцветшая до неопределённого цвета. Еще была вата в пакете, оставшаяся после осени, когда Варя болела и Лиза делала ей компресс.

Она складывала это на стол и сама ещё не понимала, что именно получится.

— Мама, — сказала Варя снизу.

— Что?

— Ты чего?

Лиза посмотрела на неё и улыбнулась.

— Ничего. Будем делать Новый год.

Варя задумалась, потом важно кивнула.

— Будем.

Сначала они делали ёлку. Лиза расстелила ватман на полу, прижала углы кружками и нарисовала зелёным маркером треугольник с ветками. Получилось не очень похоже на ёлку, больше на ежа с характером, но Варя сразу сказала:

— О!

Потом вырезали шары, звезду, зайца, домик. Варя пыталась помогать. То подавала ножницы кольцами вперёд, как взрослая. То утаскивала карандаш. То с деловым видом клеила снежинку себе на колено и очень обижалась, когда она падала.

Клей пах резко. На столе стало липко. Лиза три раза вытирала руки о полотенце и два раза искала ножницы, которые всё это время были у неё за ухом.

Когда бумажную ёлку прикололи к стене, в комнате что-то сдвинулось. Не стало ни богаче, ни красивее — просто появилась точка, вокруг которой можно было собраться.

— Касиво, — сказала Варя.

Лиза посмотрела на ёлку. Один край у неё отставал от стены, верхняя ветка была коротковата, звезда вышла кривой.

— Угу, — сказала она. — Очень.

Под ёлку поставили коробку из-под туфель. Лиза обклеила её белой бумагой, а сверху написала: «ВАРЕ». Почерк поплыл на букве Р, и пришлось обвести заново.

Подарок она купила заранее, ещё неделю назад, когда получила деньги. Маленькая книжка с толстыми страницами и деревянный волчок. Ничего особенного, но то, что можно взять в руки и полюбить.

К вечеру Варя начала тереть глаза и капризничать. Лиза умыла её, накормила, долго укладывала. Варя никак не хотела отпускать её руку.

— Спи.

— Ты тут?

— Тут.

— Не уйдёшь?

— Куда я уйду.

Только когда дыхание у дочери стало ровным, Лиза тихо высвободила пальцы и села за стол.

Теперь был костюм.

Вот тут всё сразу пошло плохо.

Шапка получалась какой-то поварской. Борода выходила косая и клочьями. Вата липла к нитке, нитка путалась, иголка два раза падала на пол, и Лиза ползала на коленях с телефоном, подсвечивая себе под кровать. Накидка не хотела лежать ровно. Когда Лиза примерила всё вместе, из зеркала на неё посмотрело нечто подозрительное: то ли очень уставший Дед Мороз, то ли тётка с утренника, которую вызвали в последний момент.

Она села обратно и засмеялась в ладонь, чтобы не разбудить Варю.

— Господи.

Смех быстро прошёл.

За окном, как назло, стало совсем хорошо. Снег перестал мокнуть и пошёл сухой, ровный. В доме напротив зажгли гирлянду — жёлтую, спокойную, не мигающую. Кто-то во дворе тащил ёлку, волоча за собой тёмный след по снегу. Откуда-то снизу потянуло жареным луком.

Лиза поддела ногтем комок клея на столе и вдруг очень ясно вспомнила мать.

Как та однажды, уже ночью, шила ей зайца из старой варежки. Заяц был страшный, одно ухо длиннее другого, глаз пришит почти на щёку. Но утром мать посадила его на подушку и сказала, будто так и надо: