Надежда Соколова – Собственница усадьбы Карантар (страница 3)

Мы помолчали ещё немного. Камин тихо щёлкал углями. Где-то на улице прокричала ночная птица — резко и сразу смолкла. Я подумала, что в таких вечерах нет ничего особенного — обычный ужин, обычный разговор. Но именно в этой обычности и было что-то драгоценное. Не праздничное, не событийное — а настоящее. Жизнь, которая идёт своим чередом, и в ней нашлось место для двоих.

Позже, когда я поднялась в свою комнату, всё ещё чувствовала эту лёгкость. Я прошла по устланному ковром коридору мимо закрытых дверей (где-то там, за одной из них, спал Дамиан), вошла в отведённые мне покои. Комната была незнакомая, но уже привычная — с высоким окном, выходящим в парк, с тяжёлыми портьерами цвета лесной зелени, с большой кроватью под балдахином, застеленной свежим льняным бельём, пахнущим лавандой.

Я стояла у окна, глядя на весенние сумерки. Небо за ночь успело посветлеть — из сиреневого стать тёмно-синим, с одной-единственной яркой звездой над самой крышей. Внизу чернели ещё не распустившиеся кусты, но в воздухе уже чувствовался тот сладковатый запах, какой бывает перед самой оттепелью. Я распахнула форточку — в лицо ударил свежий, чуть сырой ветер, и я вдохнула его полной грудью, как весной в усадьбе, когда открываешь все окна после долгой зимы.

И думала, что, кажется, начинаю понимать, о чём говорят люди, когда произносят слово «счастье». Не громкое, не пафосное, не то, о котором пишут в романах или поют менестрели. Оно было тихим, как этот вечер. Как его голос, когда он сказал «это хорошо». Как моя улыбка, которую я так долго прятала — от чужих, от себя, от привычки быть сильной и несгибаемой.

Счастье не кричит. Оно приходит незаметно, кладёт руку на плечо и просто остаётся. Сколько сможет. А ты стоишь у окна в чужом, но уже родном доме, слушаешь, как дышит весенняя ночь, и не просишь у неё ничего, кроме того, чтобы это продолжалось. Хотя бы немного. Хотя бы вот так — тихо, по-настоящему, без обещаний.

Я закрыла форточку, разделась и легла. Простыни были прохладными, но я скоро согрелась. Сквозь щель в портьерах пробивался серебряный свет, и я смотрела на него, пока глаза не закрылись сами. Засыпая, я подумала: завтра мы пойдём в парк. Будем смотреть на первые цветы. И это будет хороший день. Не потому, что случится что-то особенное. А потому, что я буду с ним. И он со мной. И весна — такая долгожданная, такая новая — только начинается.

Глава 2

На следующий день после обеда Эверетт повёл меня в театр. Мы вышли из дома, когда солнце уже клонилось к закату, но весенний день ещё держался — светлый, прозрачный, с длинными тенями от домов. Ветер стих, и воздух казался плотным, как вода в пруду перед грозой. Дорога заняла не больше четверти часа: мы прошли пешком, не спеша, потому что Дамиан сказал, что экипажем теснее и шумнее, а хорошая погода бывает не каждый день. Я согласилась — мне хотелось пройтись, посмотреть на столичные улицы, на прохожих, на витрины лавок, где уже выставили весенние товары: лёгкие шали, плетёные корзины для пикников, цветочные горшки с первой рассадой.

Театр стоял на главной площади, старинное здание из серого камня с высокими колоннами и барельефами, изображающими муз. Вход был украшен гирляндами из искусственных цветов — к премьерному сезону, наверное. Швейцары в синих ливреях распахивали двери, и изнутри вырывался тот особенный театральный запах: смесь воска, духов, старого дерева и едва уловимой пыли от занавеса. В фойе было многолюдно, но без толкучки — гости двигались плавно, как в замедленном танце, останавливаясь, чтобы обменяться поклонами и короткими фразами.

Опера называлась «Испытание любовью» — история об эльфийской принцессе и оборотне. Дамиан сказал, что это новая постановка, премьера прошла месяц назад, и все только о ней и говорят. Я слышала это имя в письмах знакомых, но сама ещё не видела. Признаться, я не была большой любительницей оперы — слишком много голоса, слишком много чувств напоказ. Но Дамиану явно хотелось показать мне что-то особенное, и я не стала возражать.

Театр был полон. Ложи, партер, ярусы — всё сияло огнями, драгоценностями, шёлком. Люстры в несколько рядов свисали с потолка, и их свет дробился в хрустальных подвесках, разливая по залу золотистое мерцание. Дамы в ярких платьях — изумрудных, рубиновых, лавандовых — сидели, чуть наклонив головы, чтобы лучше видеть сцену, и веера в их руках двигались то быстрее, то медленнее в такт разговорам. Мужчины в строгих костюмах — тёмные камзолы, белые жабо, запонки с камнями — переговаривались вполголоса, кивали знакомым, иногда поглядывали в программки.

Я была в тёмно-синем бархате, без излишеств, но элегантно — платье шила наша мастерская, и я знала, что сидит оно безупречно. Эверетт — в чёрном камзоле с серебряной вышивкой: тонкие ветви и листья, почти незаметные при тусклом свете, но начинающие поблёскивать, когда он поворачивался. Мы сели в ложу у самой сцены. Отсюда были видны и музыканты в оркестровой яме — они уже настраивали инструменты, пробегая смычками по струнам, пробуя кларнеты, — и первые ряды партера, где сидели самые знатные зрители. Я заметила несколько знакомых лиц: графиня Торн, которая заказывала у нас зимнюю коллекцию, молодой барон с женой, с которым Дамиан здоровался на прошлой неделе. Они смотрели в нашу сторону, но я отвела взгляд — не хотелось обмениваться любезностями до начала.

Свет в зале начал меркнуть, и разговоры стихли сами собой, как дождь, который перестаёт вдруг, без последних капель. Оркестр заиграл увертюру — тревожную, с переливами струнных и низкими нотами фаготов. Музыка была похожа на весеннюю ночь: в ней слышались и шорох листьев, и далёкий волчий вой, и нежный шелест эльфийских крыльев (хотя я, конечно, не знаю, как звучат крылья, но музыка создавала именно такое ощущение). Занавес — тяжёлый, бархатный, тёмно-пунцовый — медленно пополз вверх.

Либретто оперы «Испытание любовью» в трёх актах.

Действующие лица:

- Сильванель — эльфийская принцесса, юная, гордая (сопрано)

- Греймор — оборотень, вождь клана, сильный, но раненый душой (баритон)

- Лоренна — мать Сильванель, королева эльфов, строгая (меццо-сопрано)

- Ульф — брат Греймора, коварный оборотень (тенор)

- Хор эльфов и хор оборотней, а также лесные духи (балет)

Я держала программку на коленях и иногда заглядывала в неё, но вскоре перестала — сцена захватила меня целиком. Певец, игравший Греймора, вышел в лохматой накидке, с гримом, подчёркивающим хищные скулы, но глаза у него были печальные, человеческие. Сильванель — высокая, светловолосая, в платье из серебристой парчи — казалась хрупкой, но голос её был сильным, чистым, как горный ручей.

Акт первый. Лесная поляна при луне.

Эльфийский народ готовится к празднику Летнего Солнцестояния. Костюмы хора — зелёные и золотые, венки из искусственных листьев на головах, и я подумала: как наши мастерицы в мастерской шили бы такие платья, сколько бы заняла вышивка. Но мысли быстро рассеялись, потому что Сильванель запела. Её ария «Золотая клетка» была полна тоски по настоящей жизни, по любви, а не по браку с нелюбимым эльфийским князем. Колоратурные пассажи взлетали вверх, как птицы, бьющиеся о прутья, и арфа в оркестре дрожала тонкими, прозрачными аккордами.

Я заметила, что Дамиан сидит неподвижно, положив руки на поручни кресла, и смотрит на сцену, не мигая. Он не шевелился, даже когда в зале кто-то кашлянул или зашуршал программкой. Мне показалось, что он не просто слушает — он живёт этой историей, как своей.

Внезапно из чащи появляется раненый оборотень — Греймор, который сражался с братом за власть и проиграл. Его партия — баритон, низкий, чуть хрипловатый, с надрывом. Он просит убежища. Сильванель пугается — я видела, как актриса отшатнулась, как её руки взметнулись к лицу, — но, увидев его честные глаза, помогает: даёт воды, перевязывает рану. Дуэт «Взгляд сквозь страх» начинался настороженными речитативами — голоса перекликались, как в лесу две ночные птицы, — а потом мелодия становилась теплее, струнные и флейты вплетались в неё, и я вдруг поняла, что задержала дыхание. Я выдохнула, только когда дуэт кончился, и почувствовала, как колотится сердце — глупо, но это была опера, вымысел, а я волновалась, как будто всё происходило на самом деле.

Греймор рассказывает, что оборотни не злые, просто люди и эльфы их не понимают. Его клан чтит законы природы, и он не хочет войны. Сильванель проникается симпатией. Я смотрела на её лицо, на то, как менялось выражение от страха к любопытству, от любопытства к доверию, и думала о том, как часто мы судим о других по первому взгляду, по слухам, не дав себе труда узнать правду.

Вбегают эльфы. Они поднимают тревогу: чужой в священном лесу! Сильванель лжёт, что это просто лесной дух, который заблудился, и выпроваживает Греймора. Но королева Лоренна — в тяжёлом платье, с короной на седых волосах, голос у неё низкий, властный — заметив неладное, остаётся. И занавес опускается под грозные аккорды, а в зале вспыхивает свет на короткую паузу.

Я повернулась к Дамиану. Он посмотрел на меня, и я спросила шёпотом:

— Вы видели это раньше?

— Нет, — ответил он так же тихо. — Но я слышал, что второй акт сильнее.