Надежда Соколова – Леди-иномирянка (страница 3)

– Милорды, – сказала я, и голос мой прозвучал ровно, устало, но с той твердой интонацией, что не оставляет места для возражений. – Спор при луне и звездах, на пороге, в сквозняке – недостойное дело благородных господ. Вы, очевидно, проделали долгий и нелегкий путь. Сегодня уже поздно, темно и бушует непогода. Истина, коли она здесь есть, никуда от нас не убежит. Прошу вас – отдохните с дороги. Обсудим все завтра, при свете дня.

Это была не просьба, а дипломатический приказ. Отсрочка. Перемирие. Мой единственный тактический ход.

Я обернулась и дала тихие, четкие распоряжения замершей у стены, перепуганной экономке Эльзе: приготовить три комнаты на втором этаже, в холодном восточном крыле. Те самые, что попроще, с голыми каменными стенами и дубовыми полами, но чистые, выметенные, и – самое главное – с исправно топящимися печками. Пусть знают, пусть почувствуют на собственной шкуре, что мы здесь не в золоте и бархате купаемся. Что реальность Приграничья – это прежде всего холод, который нужно отогнать, и скромный быт, не терпящий театральных поз.

Я наблюдала, как они, все еще искоса поглядывая друг на друга с немым вызовом, проследовали за сгорбленной служанкой вверх по широкой, поскрипывающей дубовой лестнице. Дракон чуть сморщил свой идеальный нос, окидывая снисходительным, оценивающим взглядом скромную, почти убогую обстановку: потертые ковры, простые факелы в железных держателях, шершавую каменную кладку стен. Оборотень шагал уверенно и легко, его плечи были слегка напряжены, а глаза, казалось, выискивали в полумраке скрытые угрозы или тайные ходы. Вампир скользил бесшумно, как тень, его взгляд, холодный и методичный, казалось, сканировал и фотографировал каждую трещинку на штукатурке, каждое пятно сырости в углу.

Когда последние звуки их шагов – тяжелых, легких и беззвучных – окончательно затихли в темном коридоре второго этажа, я медленно, ощущая тяжесть в каждой кости, поднялась к себе. Моя спальня была здесь же, в противоположном конце той же длинной, холодной галереи. Не самый мудрый шаг с точки зрения безопасности, размещая потенциальную угрозу так близко, но другого свободного места, хотя бы отдаленно достойного хозяйки замка, попросту не нашлось – остальные комнаты были забиты запасами, инструментом или вообще не отапливались.

Я закрыла дубовую дверь на тяжелый железный засов, который сама же велела выковать и укрепить прошлой суровой зимой, и прислонилась лбом к холодному, неровному дереву, ощущая его шероховатость кожей. Тишина комнаты, нарушаемая лишь яростным завыванием ветра в печной трубе и скрежетом ветки о ставень, была вдруг оглушительной, давящей.

«Ну вот, Ирина Викторовна, – думала я, устало глядя на низкий потолок с потемневшими от времени и копоти балками. – Раньше проблемы были хоть и смертельные, но простые, понятные: голод, холод, орки. А теперь в придачу к ним добавились сказочные, магические женихи. С драконьей чешуей, волчьими повадками и вампирской вечностью».

Я села на край своей жесткой, узкой кровати, обитой простым полотном, чувствуя, как под ложечкой застывает леденящая, тошнотворная дурнота от всей этой нелепости. Они были уверены. Абсолютно и бесповоротно. В их глазах – пламенных, диких, ледяных – не было лукавства или игры, только непоколебимая, пылкая убежденность. Значит, где-то, в каких-то древних свитках или в памяти веков, существовала какая-то бумага, легенда или смутное пророчество, которое намертво связало мою судьбу – судьбу никому не нужной земной «старой девы» в чужом теле – с этими тремя.

И самый главный, самый пугающий и не дававший покоя вопрос висел в спертом воздухе комнаты, смешиваясь с запахом дыма и старого дерева: почему именно сейчас? Почему они все трое явились в одну ночь, словно по какому-то незримому сигналу, после лет, проведенных мной в забвении? Что они на самом деле, в глубине души, хотят от этих негостеприимных, проблемных земель? Или… или от меня лично, от Ирины Агартовой, в которой не было ничего особенного, кроме упрямства и умения сводить концы с концами?

Ответов не было. Не было даже догадок. Была только долгая, тревожная ночь, вой вьюги за толстым стеклом, давящая тишина замка и трое могущественных, непостижимых незнакомцев, спящих (или притворяющихся спящими) в двадцати шагах от моей двери, за тонкой перегородкой из камня и дерева. Судьба, видимо, решила, что моя жизнь в этом проклятом Приграничье была недостаточно насыщенной и интересной. Взяла и добавила красок. Таких вот, неестественно ярких, пугающих и совершенно неуместных.

Глава 3

Ужин превратился в натянутую и невыносимо странную формальность. Я приказала сервировать стол в старой, пронизанной сквозняками трапезной – это было лучшее, что у нас было: длинный дубовый стол, исчерченный поколениями ножей, фаянсовая посуда с надтреснутыми краями и потускневшей позолотой, простые оловянные кубки. Еда была из наших скудных запасов – густое тушеное мясо с корнеплодами, грубый, темный хлеб из ржаной муки, твердый сыр с острой плесенью и терпкое, кислое вино из местного винограда, которое больше походило на уксус. Мои «гости» сидели за столом, и атмосфера висела между ними густая, тяжелая и заряженная, словно ядовитый туман над осенним болотом.

Они представились с ледяной, отточенной вежливостью, от которой по спине побежали мелкие, противные мурашки.

– Ричард из рода Артанасов, кронпринц империи драконов, владелец Огненных ущелий и смотритель Пламенных архивов, – произнес дракон, и в его вертикальных, узких зрачках, как в крошечных зеркалах, отразилось и заплясало желтое пламя свечи. Его тонкие, изящные пальцы с идеально остриженными бледно-золотистыми ногтями лежали на крае стола, намеренно не прикасаясь к простой, грубой посуде.

– Дартис Гортонский, герцог Бледных земель и Хранитель Тишины в Соборе Вечной Ночи, – отозвался вампир, делая легкое, почти незаметное движение белой, будто фарфоровой рукой. Его улыбка была холодной, точной и безжизненной, как хирургический надрез.

– Чарльз Жанарский, граф Серебристых лощин, Вожак стаи Пепельных гор, – сказал оборотень, и его голос звучал низко, с хрипотцой, и казалось, будто он чуть рычит на глубоких согласных. Он, в отличие от остальных, с видимым, почти животным аппетитом принялся за еду, не глядя на ее простоту.

Мне дико хотелось спросить, что все эти блестящие, невероятные титулы делают за моим покосившимся столом в этом полуразрушенном замке, но я лишь молча кивала, сохраняя на лице маску невозмутимого, усталого спокойствия. А потом они начали.

Один за другим, с торжественной медлительностью, будто участвуя в изысканном аукционе, они извлекли из складок своей роскошной одежды документы. Не обычные свитки пергамента, а что-то совсем иное, дышащее магией и древностью: у Ричарда – тонкая, почти прозрачная пластина изумрудно-зеленого, мерцающего изнутри камня, испещренная светящимися золотыми письменами, которые плавно перетекали по поверхности. У Дартиса – лист странной, неестественно белой и гладкой кожи, исписанный густыми, чернилами цвета запекшейся крови, которые, казалось, еще не до конца высохли. У Чарльза – сверток из грубой, пахнущей смолой и лесом коры, испещренный глубокими, выжженными углем символами.

И каждый начал внятно, не торопясь, зачитывать пункты своим чистым, металлическим, глуховатым или ледяным голосом. И в каждом неземном документе, с пугающей точностью, фигурировало мое полное, земное имя. Ирина Викторовна Агартова. Абсолютно точно. Без малейшей ошибки в одной букве или отчестве.

Меня бросило в ледяной, липкий пот, проступивший под грубой тканью платья, а следом, из самой глубины желудка, обдало жаром немой, бессильной ярости. Это было невозможно. Совершенно, абсолютно невозможно в логике этого мира, куда я попала.

Но последний удар, прозвучавший из их уст, был самым подлым, самым личным и оттого самым болезненным.

– …и, в соответствии с волей сторон, дающих обет, а именно: отца, Артаниэля Вечного, и матери, Лианны из рода Серебряных рос, именуемых также Странниками… – размеренно читал Ричард, водя пальцем по светящимся строчкам.

– …родители невесты, известные как Странники меж берегов, Вель и Ираэль, что подписали сей договор кровью и памятью… – поправил его Дартис, не отрывая своего пронзительного, всевидящего взгляда от моего лица.

– …клятва, данная моему предку, Вольфгару, родителями девицы, сущностями из-за Туманной грани, в ночь двойной луны… – поддержал Чарльз, отломив с хрустом еще один кусок хлеба, и его слова прозвучали так буднично, словно он говорил о погоде.

У меня резко зазвенело в ушах, а комната поплыла перед глазами. Родители. Сущности. Странники. Эти… эти… кто бы они ни были, назвались моими родителями. Моими настоящими, кровными родителями, которых у меня никогда не было и быть не могло. Которые бросили меня, младенца, на холодных ступенях детского дома на Земле, даже не оставив записки.

Внутри всё сжалось в тугой, болезненный и живой узел из невыплаканных детских обид, горькой взрослой тоски по чему-то, чего никогда не существовало, и теперь – белой, чистой, всесжигающей ненависти к этим троим незнакомцам, посмевшим вот так, спокойно и деловито, всучить мне фальшивую, купленную и проданную семью в качестве одного из пунктов магического договора. Они купили меня. Или… кто-то, назвавшись моей кровью, продал мое будущее. Трижды. И теперь я должна была расплачиваться.