Надежда Соколова – Графиня из Черного замка (страница 3)

Гости не приезжали. И со временем я осознала, что это было не просто отсутствие, а дар. Прекрасный и безмолвный. Никто не нарушал хрупкую, совершенную мелодию моего нового существования: мерный скрип гусиного пера по пергаменту, уютное потрескивание яблоневого полена в огне, шелест столбцов запутанного текста и тихие, почти неслышные шаги тех, кто делил со мной эту тихую, неприступную крепость. Я наконец-то обрела то, о чем подсознательно, в глубине души, мечтала всегда: полное, безоговорочное и ничем не омраченное право на покой. И не собиралась менять его ни на какие громкие приключения из прочитанных книг. Моё истинное приключение было здесь – в бездонной глубине обретенной тишины и в неторопливом, ежедневном познании каждой узкой тени, ложащейся на каменные плиты от низкого зимнего солнца.

Глава 3

Это открытие я делала постепенно, по крупицам, как собирала разрозненные страницы уцелевшего фолианта, сшивая смысл из разорванных строк. В глубине библиотеки, за очередным поворотом узкой, выщербленной лестницы, я нашла низкую дубовую дверцу, потемневшую от времени, которую даже дотошный гном-хранитель, казалось, обходил стороной, никогда не чистя перед ней медную ручку в виде змеи. За ней оказался не зал, а тесный архив – не ухоженный, как остальные залы, а погруженный в дрёму и покрытый тонким, бархатным, нетронутым слоем пыли, будто само время здесь текло чуть гуще и медленнее, оседая на каждом выступе.

Именно там, в тишине, нарушаемой только шорохом моей собственной шерстяной юбки, я нашла летописи. Не изящные пергаментные свитки, а массивные, окованные потемневшим от сырости железом фолианты, чьи переплеты были холодны на ощупь. Чернила на пожелтевших страницах из плотной, шероховатой бумаги поблекли до цвета ржавчины и сепии, но выведенные острым первом буквы были еще читаемы. Я принялась за них с профессиональным, сконцентрированным азартом библиографа, с тем же щемящим чувством открытия, с каким на Земле разбирала старый, забытый, некаталогизированный фонд, где каждая книга могла оказаться сокровищем.

Так, листая страницы, где поля были испещрены выцветшими пометками на забытых наречиях, я и узнала. Замок носил имя, которое в этих землях, согласно тексту, произносили шёпотом, с суеверным крестом, – Черный Замок Дымящихся Вершин, или Мор-Аглар на языке его основателей. Место, где, по преданиям, заключали кровавые договоры с теневыми сущностями, где в тиглях из черного обсидиана рождались зелья, меняющие судьбы целых королевств, а в безлунные ночи с самых высоких башен доносились протяжные песни на забытых, колющих слух языках. Он принадлежал не благородным рыцарям, а череде могущественных и, как сухо утверждали летописцы, «весьма мрачного, совращенного нрава» личностей: колдуну Азарготу, искавшему эликсир вечной жизни в сердцах драконов; чародейке Лилан, повелевавшей снами и выстригавшей из них свои серые одежды; некроманту с ледяным сердцем, чье имя было стерто и заменено прозвищем Морозная Песнь… Народ, суеверный и пугливый, столетиями обходил эти поросшие елями горы и дремучие леса широкой дугой. Дороги, ведущие сюда, зарастали чертополохом и ежевикой. Замок стал призраком наяву, страшной сказкой для непослушных детей, конец которой всегда оставался недоговоренным.

Я закрыла тяжёлую, отзывающуюся в ладонях холодом металла книгу, и сухая пыль взметнулась золотистым столбом в косом луче света от узкого окна-бойницы. И… не испугалась. Во мне не шевельнулось ни спазматического страха, ни брезгливого отвращения. Напротив, всё встало на свои места с тихим, почти слышным щелчком. Стало логичным и ясным, как генеалогическое древо. Почему мы были в такой совершенной изоляции. Почему слуги были не людьми, а существами древними, для которых граница между мирами, видимо, была тоньше паутинки. Почему в глубоких погребах и бесконечных кладовых провизия, которую я поначалу наивно принимала как данность, казалась возникающей сама собой – всегда полные мешки зерна с особым, серебристым отливом, бочки с солониной, не знающей тления, ящики с сушеными кореньями, пахнущими звёздной пылью. Вероятно, какая-то древняя, могучая магия, заложенная в саму сердцевину камней фундамента, до сих пор исправно, как часовой механизм, поддерживала здесь жизнь для тех, кого замок признавал своими.

Я спустилась в главный зал, где уже зажигались факелы в железных кольцах, подошла к камину и протянула руки к живому огню. Пламя лизало дубовые поленья, отбрасывая на стены с потрескавшимися фресками длинные, танцующие тени, которые когда-то могли пугать до смерти заплутавших путников. Теперь они были просто тенями – неотъемлемой, почти домашней частью вечернего уюта.

Мысль была кристально ясной и спокойной, как вода в лесном источнике: я не колдунья, не злая ведьма, не наследница их леденящих кровь тайн. Я – библиотекарь. Но если проклятие этого места, его дурная слава и наследие, выражалось в вечной, нерушимой тишине, в желанном уединении, в абсолютной самодостаточности и в том, что тебя наконец-то оставляют в покое вселенная и общество… то это было проклятие на мой особый, выстраданный вкус. Лучшей, более идеально сшитой по моей мерке судьбы я и придумать не могла.

Я взглянула на эльфа Эльсиндора, бесшумно поправлявшего складки

тяжелых занавесей у дальнего стрельчатого окна.

– Эльсиндор, – сказала я, и мой голос прозвучал непривычно отчетливо в тишине зала. Он обернулся, его лицо было, как всегда, непроницаемо-спокойным. – В летописях пишут, что в третью фазу синей луны здесь варили зелье прозрения из слёз феникса и пепла крыльев ночной виверны. У нас в кладовых сохранились ли запасы чего-то подобного? На вечерний чай, например. Для аромата.

В его бездонных, весенних глазах мелькнула быстрая, как падающая звезда, искорка – то ли глубочайшего удивления, то ли безмолвного, но полного одобрения. Он склонил голову, и свет огня скользнул по серебру его волос.

– Я тщательно проверю глубинные кладовые, госпожа. Но, позволю себе заметить, что мёд с белыми травами с южного склона, возможно, подойдет больше. Он обладает… исключительно умиротворяющим эффектом. И не вызывает видений, мешающих сну.

Я кивнула, повернулась к окну, за которым уже сгущалась зимняя синева. Замок был Черным. Место было проклятым в глазах целого мира. А в груди у меня, под простой шерстяной тканью, медленно расцветало тёплое, уверенное чувство, которого я не знала даже в самых смелых своих фантазиях: чувство полного, абсолютного и безусловного дома. И этот дом, наконец, был только моим.

Я легла спать в своей опочивальне, укутавшись в стеганое одеяло из тисненого бархата, набитое душистой болотной осокой. Последнее, что я ощущала перед сном, – это не волнение, а глубокое, костное удовлетворение. Тепло от тлеющих углей в камине и знакомая, всеобъемлющая тишина замка, не пустая, а содержательная, убаюкали меня почти мгновенно, как колыбельная, спетая самой историей.

И мне приснился сад. Такой яркий, густой и живой, что он затмил память о любой иной реальности. Солнце ласково пригревало, его свет был не просто виден, а ощутим кожей, как шелковистое прикосновение. Воздух был густым, почти вязким от пьянящего аромата тысяч цветов – алых махровых роз, серебристой лаванды, незнакомых мне лиловых колокольчиков и золотых бутонов, похожих на застывшие капли меда. В густых, изогнутых ветвях старых яблонь, отягощенных румяными, идеальными плодами, пели диковинные птицы с хрустальным, переливчатым оперением, а их трели складывались в сложную, сладостную мелодию. В неподвижном, теплом воздухе порхали бабочки размером с ладонь, чьи крылья переливались всеми оттенками синего и пурпура, как кусочки древнего витража, поймавшего луч. Это была сама воплощенная, щедрая нежность, абсолютное обещание вечной, безмятежной весны без осени и зимы.

И тогда раздался Голос. Он не исходил ниоткуда и был повсюду одновременно, мягкий, мелодичный и гипнотически убедительный, как звук далекой флейты над гладью спящего озера.

– Жди, Хранительница Тишины. Скоро в твою жизнь войдут перемены. Яркие, как эти лепестки. Прекрасные, как эта песня. Они принесут тебе то, о чем твое сердце даже не смело шептать в самых потаенных уголках. Новые, сияющие пути откроются перед тобой. Ожидай их.

Я хотела возразить во сне, сказать, что у меня всё есть, что мне ничего не нужно, что этот сад – уже излишество, но не могла издать ни звука, будто губы слиплись от сладкого нектара. Сад начал таять, растворяться в ослепительном, белом свете, цвета стекали, как акварель под дождем, а голос эхом повторял, затихая: «Скоро… жди… скоро…»

Я проснулась. Резко, как от толчка в грудь, с ощущением, что я провалилась сквозь слои пуха на твердый камень. В комнате царил привычный, утробный полумрак, освещаемый лишь алым отсветом тлеющих в глубине камина углей. За свинцовым стеклом окна все так же властвовала глубокая зимняя ночь, тихая и звездная, безжалостная в своей ясности. Ни пения хрустальных птиц, ни удушающего запаха цветов. Только знакомый скрип потолочной балки над головой да далекий, тоскливый вой ветра в расщелинах гор.

Я сидела на кровати, обхватив колени руками, прижимая их к груди, в полном, ошеломленном недоумении. Не страх, а именно глубокая, нахмуренная, почти обидная растерянность наполняла меня до краев, вытесняя сон. Перемены? К лучшему? Я не просила никаких перемен! Я ни о чем не шептала!