В воскресенье, ближе к вечеру, город начинал затихать и смиряться. На набережную между Устьинским и Москворецким мостами начинали съезжаться деревенские сани-розвальни, груженные кадками с квашеной капустой, огурцами в рассоле, солеными и сушеными грибами и разной постной снедью, с булками, баранками и сайками. Начинали становиться в ряды вдоль реки на мостовой и налаживать временные палатки на целую неделю[13].
С первых же лет существования Санкт-Петербурга гулянья в нем устраивались вокруг катальных гор на льду Невы: напротив Зимнего дворца, напротив Академии наук, наискосок от Смольного и на Островах. Уже в конце первой трети XVIII века игра под горами стала популярной традицией Северной столицы.
Масленица. Литография Василия Тимма, 1851 г.
The New York Public Library Digital Collections
Между жителями петербургскими сохранилось предание, что масляница приезжает сначала на Охту, потом в Ямскую, а после в город. По этой причине Охта именуется первоначальницею масляницы, потому что в старые годы строились там ледяныя горы и кто охтенским горам не сделал чести, своим посещением, тот считался отъявленным врагом масляницы. В прежние годы нигде столько не пекли и не ели блинов, как на Охте; в прежние годы под именем первоначальницы масляницы разумели Охтянку, которую представляли нагруженную блинами, аладьями и пирогами. Вот описание Охтянки, первоначальницы масляницы, которая, обращаясь к своим подругам, говорит:
Сестрицы!
Встречайте масляницу нам любезную,
И к весельям нашим быть полезную.
Вот, здесь уже раствор,
Блины и оладьи подпекать;
А вы готовьте
Более масла подливать.
Не жалейте притом
Яиц, сметаны и творогов
Для напечения
Масляничных пирогов.
А особливо для дородных молодцов
Напечем мы поболее пряженцов![14]
Павел Свиньин, автор путеводителя по Петербургу (1816), писал:
Каждый народ имеет свои отечественные любимые забавы, показывающие некоторым образом его нрав и душевные наклонности. Масленица во всей Европе есть время торжества забав сиих: тогда видим мы у испанцев сражения с буйволами, у англичан – кулачные бои, лошадиные скачки, у французов – пляски, у итальянцев – маскарады и проч., а для русских главнейшее удовольствие составляют ледяные горы. Горы сии строятся по сие время не только во всяком городе, но и во всяком почти селении. В Петербурге строят их обыкновенно на Охте, на Крестовском острове и на Неве перед императорским дворцом. Вокруг Невских гор строятся тогда сараи, в коих показывают разных животных, привозимых из чужих краев, кукольные комедии, китайские тени, пляски на канате и прочее[15].
В масленичных гуляньях в Санкт-Петербурге участвовали горожане всех возрастов и сословий. С четверга – начала Широкой Масленицы – школьников и гимназистов освобождали от учебы, и они с родителями ехали на балаганы: представления народного театра, которые до 1873 года разыгрывались вдоль Адмиралтейского бульвара и на Дворцовой площади. По распоряжению Екатерины II к выходящему на площадь фасаду Зимнего дворца был пристроен «балкон-фонарь», из которого императрица наблюдала за гулявшей многолюдной толпой. Позже представления переместились на Царицын луг (как тогда называлось Марсово поле).
И самое представление я помню как сейчас. Это была настоящая пантомима с Арлекином, Пьерро (которого публика звала, к моему негодованию, «мельником»), Кассандрой, феями, чертями и пр. Первое действие изображало нечто вроде рощи; справа был холм, в котором моментами сквозились всякие видения, слева – трактир с навесом. Приезжал шарабан, у которого отлетало колесо и из которого вываливались очень нарядные люди. Под навесом они оправлялись и пировали. Арлекин прислуживал. За какую-то провинность его затем убивали, что доставляло большую радость его коллеге – Пьерро. Последний, оставшись наедине с трупом, разрезал его на части, а затем глумился над покойным, составляя снова члены самым нелепым образом. И вдруг наступал полный переворот. Появившаяся в белом бенгальском огне фея своей волшебной палочкой возвращала Арлекина к жизни, да и сам Арлекин становился каким-то волшебным существом. Его поварская batte[16] приобретала чудотворную силу, и все, чего он ни касался ею, сразу становилось ему послушным[17].
Балаганы были излюбленным развлечением петербуржцев и пользовались популярностью долгие годы. Среди известных антрепренеров середины XIX века были: купец 2-й гильдии Василий Егарев, Христиан Леман, его ученики братья Легат, Вильгельм Берг, купец Василий Малафеев, купец 2-й гильдии Абрам Лейферт.
Титульный лист программы театра «Развлечение и польза», 1894 г.
Фото автора
Кроме самих балаганов, сколько еще было всевозможных приманок! Среди шума толпы вертелись и звенели карусели, и можно было лихо прокатиться верхом на деревянной лошадке в яблоках, и стоял треск выстрелов в маленьких тирах – «стрельба в цель», к ним меня ужасно тянуло, но няня ни за что не пускала, боясь ружей и пуль и из опаски, что меня еще подстрелит какой-нибудь озорник. А покататься на круглых качелях мне и самому не очень хотелось […], тут было действительно страшно вдруг застрять и повиснуть в воздухе, – и я только издали поглядывал, как летали на этих качелях в открытых будочках обнявшиеся парочки и лущили семечки. Но с какой завистью я смотрел на катавшихся с ледяных гор, которые казались гигантской высоты! Один только раз с кем-то из взрослых я с замиранием сердца ухнул с горы на салазках среди взвившейся ледяной пыли[18].
Специально для катаний на лошадях на Масленицу собирались извозчики вейки (ингерманландские финны, которых много проживало в Санкт-Петербурге и окрестностях) на своих маленьких санках, запряженных лохматыми лошадями-шведками, с разукрашенными разноцветными лентами и бубенцами дугами и упряжью.
В детстве с веек все и начиналось. Проснешься в воскресенье и из кроватки слышишь, как сверлят воздух серебристые колокольчики. Няня непременно доложит: «Вставай скорей, уж вейки приехали». И хотя, в сущности, в этом событии ничего не было поразительного и неожиданного, однако босиком бежишь к окну, чтобы удостовериться собственными глазами. Вероятно, это возбуждение являлось все по той же склонности ребенка к беспорядку, к нарушению будничной обыденщины. Извозчик, что городовой, что дворник с метлой, что почтальон с сумкой или трубочист со стремянкой, что разносчик с лотком или нищий на перекрестке – органически сросшееся с улицей существо. Вейка же – нарушитель уличной обыденщины. Во-первых, это иностранец, то в самом деле не понимающий русского языка, то притворяющийся, что он его не разумеет – для вящего шика. Лошадь его не просто лошадь, а шведка. А затем это какой-то бунтарь, для которого законы не писаны. Он едет другим темпом… он берет не то дешевле, не то дороже обыкновенного, на нем можно усесться и вдвоем, и вчетвером, и вшестером – скорее, нечто неудобное, но по этому самому и приятное в дни повального безумия, в дни общественных вакханалий.
Но вид вейки означал не приглашение просто на прогулку по улицам столицы, а он манил к особому путешествию – на Царицын луг. И просто прокатиться было очень занятно и весело, особенно весело, когда дороги были смяты и залиты оттепелью, когда полозья то скользили, как по маслу, то начинали дергаться по оголившейся мостовой, и вейка оказывался на мели. Но это наслаждение было простым баловством сравнительно с ритуалом поездки «на балаганы». Тут и сам вейка принимал более торжественный вид. Он сознавал, что служит какому-то большому делу, что он видный актер в пьесе[19].
Происходили в Санкт-Петербурге и традиционные для Масленицы кулачные бои. На Неве и на Фонтанке охтяне бились с работниками фабрик; у стеклянного и фарфорового заводов, на Адмиралтейской стороне, на Аптекарском острове, в Екатерингофе и даже у Зимнего дворца скапливались толпы простого народа – зрителей и потенциальных участников драк. «И как-то странно, что этот самый холодный и чинный из русских городов умел так преображаться в дни Широкой Масленицы», – вспоминал в 1931 году в своих «Очерках минувшего» князь В. А. Оболенский[20].
Последняя Масленица на Марсовом поле прошла в 1897 году. Со следующего года под гулянья был отведен Семеновский плац: по рассказам Алексея Алексеева-Яковлева, место это было неуютное, с недоброй славой – там казнили народовольцев.
Весной 1898 года народные гулянья площадного характера с их театрами, театриками, каруселями, «горами» и «качелями» закончили свою жизнь на малолюдном Семеновском плацу[21].
Bот эту-то прелесть потом у нас отняли! Балаганы происками ревнителей общества трезвости были сначала сосланы на Семеновский плац… А там на далеком плацу они захирели, зачахли и умерли[22].
После революции 1917 года массовые масленичные гулянья были запрещены на долгих четыре десятилетия. Только в 1958 году праздник решили возродить под именем Проводов русской зимы: с 14 по 23 февраля на недавно открывшемся Центральном стадионе Москвы (сегодня это Большая спортивная арена «Лужники») провели масштабное мероприятие, чтобы возродить исстари существовавший в России обычай и продолжить народную традицию на современной основе. Вскоре после этого все советские социалистические республики перешли на единый специально прописанный и внедренный через дома культуры сценарий празднования Масленицы, который в значительной степени потеснил обычаи, складывавшиеся без вмешательства сверху. Централизованное проведение праздника привело к стереотипизации Масленицы, однако некоторые фольклорные элементы и представления об обряде все же сохранились в народной памяти до нашего времени.
