Надежда Попова – И аз воздам (страница 106)
Ангел… Ангел Господень в силе и славе Его… Сила и слава Его, мир Его, владычество Его… Ангел… Ангел, принесший Тысячелетнее Царство на незримых огненных крыльях…
Et fecit signa magna ut etiam ignem faceret de caelo descendere in terram in conspectu hominum…[111]
Потрепанные страницы книги, хранящей слова запрещенного учения… внимающие священнослужителю люди, заполонившие площадь… опасная, смертельная ересь, что прячется, как лист в лесу, видная всем и никем не увиденная…
Собственный голос вырвался из груди с усилием, как пленник из клетки, – сухой, надломленный, бесцветный, тяжело пробившись сквозь вязкий воздух вовне:
– Это не Ангел!
Огненный змей распрямился, и блистающая глава в вышине скрылась бы в черном вихре, если б исходящее от нее сияние не развеивало мрак; на мгновение он замер, словно бы упираясь макушкой в твердь небес, и вдруг мироздание, казалось, задрожало и пошло трещинами от оглушительного звериного рыка. Дивный облик будто пошел трещинами, как старая фреска, обнажая темную поверхность стены, и пламя, из которого был соткан змей, словно померкло…
– Прочь!
Курт выкрикнул это одно-единственное слово, собрав на него все душевные силы, обдирая горло, точно каждый звук был неровным наждачным камнем, и все равно не понял, в самом ли деле он сумел нарушить тишину, или его голос слышен только ему, а охотник и ведьма, застывшие рядом, ничего не услышали, не увидели, не поняли. На то, чтобы двинуться с места, ушли последние силы; бросившись вперед, Курт с силой толкнул спутников в спины, почти швырнув их наземь у развалин дома, и сам упал рядом, спиной прижавшись к остаткам стены, отстраненно и как-то равнодушно отметив, как походя врезался коленом в неровно сколотый камень.
То, что удалось увидеть в этот последний миг, всплывало уже из памяти, словно кто-то услужливо держал перед глазами рисунок, сделанный с натуры: огненная оболочка небесного змея сползла, как старая шкура, обнажив нечто иное, нечто безобразное и отвратительное, в сравнении с чем любое виденное до сей поры существо казалось верхом совершенства. Это было похоже на человека; именно похоже – две руки, две ноги, голова, безволосая, точно у старика или младенца, но какие-то непропорциональные, исковерканные, искаженные, как отражение в воде. И все его тело, от макушки до стоп, как язвы, покрывали широко раскрытые темные глаза; они теснились, не оставляя и на палец пустого места, вращали зрачками и мигали, глядя вокруг и повсюду, будто бы заглядывая в саму изнанку мира и человеческих душ…
Существо, похожее на Божье творение, было огромно, хотя и не столь невероятно гигантское, как огненный змей, из коего переродилось, – быть может, в полтора или два человеческих роста, однако немыслимым, непостижимым образом было увидено отсюда, издалека, где основная часть собора была скрыта домами и развалинами жилищ и лавок; и увидено, казалось, не телесными очами, будто облик возникшего в черном смерче создания был попросту явлен каждому, находящемуся в городе, словно оно объявило громогласно и победно: вот, я здесь…
Prope est in ianuis…[112]
Мысли взвились мелкой душной пылью – мысли, прежде лежащие неподвижно, смерзшиеся, оцепенелые; мысли взвихрились и заплясали, замельтешили беспорядочным роем, и разум, очнувшись, будто вздохнул полной грудью впервые за последнюю минуту, – тот разум, что еще несколько мгновений назад обмер, обомлел, онемел. В распахнувшуюся дверь ринулся воздух – холодный, сухой, несущий с собою неведомый запредельный страх, но разогнавший тот морок, что еще только что едва не лишил рассудка вовсе, едва не погубил тело и душу…
– Что… за… черт?! – хрипло выдавил Ван Ален.
Охотник сидел на земле, вжавшись спиной в останки полуразвалившейся стены так, словно надеялся просочиться в камень и уйти в него целиком, спрятаться, как ребенок в одеяле, услышавший шум в пустой ночной комнате. Руки истребителя тварей мелко подрагивали, не зная, что делать и к чему тянуться, – то ли осенить себя побеждающим нечисть знаком Креста, то ли схватиться за оружие, и тело его сейчас было похоже на арбалетную дугу, покореженную чьей-то чудовищной силой, но все еще способную распрямиться и послать стрелу – быть может, в последний раз. Нессель застыла рядом – бледная, как никогда еще прежде, и на миг даже померещилось, что бездыханная; широко распахнутые глаза ведьмы неподвижно смотрели прямо перед собою – то ли не видя ничего, то ли видя нечто, что лучше бы и не видеть…
– Ангел…
Нессель выговорила это едва слышно, и даже Курт вздрогнул, подавив желание схватиться за арбалет, – голос ее был сиплым, как у удавленницы, чужим, нечеловеческим, и лишь невозможным, мучительным усилием разума удалось самому себе внушить и заставить себя осознать, что это лишь страх и усталость, и напряжение – тоже нечеловеческие…
– Сераф…[113]
– Что?! – изумленно переспросил охотник. – Что за чушь несет твоя ведьма?! Она окончательно рехнулась?!
– Это было бы неудивительно, но навряд ли.
Курт складывал слова вдумчиво, с расстановкой, намеренно тщательно, пытаясь звуками собственного голоса унять беспорядочную пляску пылинок-мыслей, словно произносимые им звуки воздвигали вокруг стену, внутри которой сохранялась реальность, оставалась частичка мироздания – такого, каким оно должно было быть, каким его задумал Создатель, то самое, в котором не место созданиям, подобным тому, что сейчас проснулось в соборе Бамберга. Отсюда, из этой хлипкой цитадели слов и редких упорядоченных мыслей, можно было смотреть сквозь узкие бойницы на то, что происходило вовне, и казалось, что время разорвалось надвое, простираясь параллельными потоками, один из которых едва влачился, а другой – там, снаружи, – ревущим стремительным водопадом низвергался в небытие…
– Ангел, – повторил Курт, наблюдая за тем, как его руки сами вынимают арбалет из чехла, раскладывают его, заряжая, и пристраивают оружие на коленях.
Ван Ален последовал его примеру – и тоже, кажется, совершал все движения механически, мимовольно, точно его дрожащие руки жили собственной жизнью, отдельной от рассудка и души. Взгляд охотника метался по сокрушенному городу, по заполненным пылью улицам, срывался с темных небес к трясущейся в ужасе земле, а руки между тем достали стрелу, натянули струну, уложили старый арбалет на колени, поперек вытянутых ног…
– Ангел, – повторил Курт, все еще с трудом поспевая за мятущимися мыслями и не успевая облекать их в слова, ощущая, как кружится голова от того, что эти два времени, два потока тянут его за собою, грозя разорвать, уничтожить, смять; слова рождались с трудом, вырываясь во внешний мир короткими рублеными фразами. – Последняя эпоха. Эпоха гибели перед возрождением «царства верных». Смерть. «Не смотри, даже если ты исполнен очами, как Ангел смерти».
– Да что за хрень ты несешь?!
– Талмуд. Авода Зара. Ангел с телом, покрытым глазами. Ангел смерти. Конец Света в отдельно взятом городе.
– А после? Везде?
Ван Ален говорил также через силу, также очевидно пытаясь встряхнуть самого себя собственным голосом, попыткой делать, думать, говорить хоть что-то, пусть даже о последних днях христианского мира…
И это помогало. Помогало слабо, едва-едва, но все же очищало разум от затхлой пыли, унимало скачку мыслей, и даже Нессель, молчаливая и застывшая, как ледяной обломок в холодной реке, кажется, слушая их, оттаивала, возвращаясь с грани безумия обратно, в явь, гибнущую, содрогающуюся, но реальную, вещественную, человеческую…
– Возможно, – тихо и по-прежнему хрипло отозвалась ведьма, и Ван Ален выругался – громко, грязно, с чувством, больше, кажется, для того, чтобы этим вогнать себя обратно в реальность, как пинком, вернуть разум и мысли в человеческий тварный мир, в котором все так просто и понятно: враг, друг, он сам и грядущая битва…
Курт не успел ему ответить или поддержать сказанное Нессель – сквозь скрип и треск камня, сквозь далекий свист ветра и грохот вдруг донесся звук, источник и природу которого он даже не смог определить сразу. Едва слышный и вместе с тем отчетливый не то стон, не то далекий крик, словно вздыбившаяся земля и помутневшие небеса вдруг зарыдали – приглушенно, сдавленно, как плачет женщина в подушку украдкой, стараясь не быть услышанной. Звук несся от собора, постепенно будто расползаясь, обрываясь и нарастая с новой силой, разбиваясь на осколки, разлетаясь клочьями…
– Люди, – пробормотал Ван Ален тихо и напряженно. – Это кричат люди…
– Не могу их осуждать, – также едва слышно отозвался Курт и, глубоко переведя дыхание, осторожно приподнялся, выглянув из-за руин, служивших им убежищем.
Исполненного очей посланника смерти видно не было, и черный вихрь над собором исчез, растворившись в небе и пропитав его собою; вокруг не было ни души, но издалека все отчетливей слышались людские крики – исполненные непередаваемого, нечеловеческого ужаса…
За полуразвалившейся стеной дома в дальней оконечности улицы мелькнула темная тень, и Курт вскинул арбалет, почувствовав, как неприятно свело пальцы и натянутой веревкой напрягся каждый нерв.