Надежда Попова – День рождения (страница 2)

Вадик. Она как раз думала о нём сегодня ночью, когда, закончив собирать чемодан и дорожную сумку, возбуждённая предстоящим отлётом и скорой встречей с сыном, вертелась в кровати и никак не могла уснуть. Потом встала, пошла на кухню и заварила себе мяту с лимоном и ложечкой мёда – верное средство, всегда помогавшее ей от бессонницы. И долго сидела у открытого окна, ожидая, пока остынет волшебное снадобье и борясь с желанием покурить. И думала о сыне. И о Вадике. Почему-то в последние годы, особенно после того, как сын уехал в Канаду, она всё чаще думала о них вместе. Она не хотела этого. Но против её воли рядом с образом сына постоянно возникал образ Вадика. Его отца. Которого он ни разу не видел.

Инна досадливо поморщилась. А ведь день начинался так хорошо… После того, как выпила тёплый душистый напиток, она быстро заснула и легко встала в шесть часов, полностью выспавшаяся и отдохнувшая. Ей всегда требовалось немного времени для сна. Завтракать она не стала, хорошо зная, что тётка первым делом, не слушая возражений, усадит её за стол. Она быстро доехала до нужной станции и к дому пошла не по прямой асфальтовой дороге, а по сухой  узенькой тропинке, огибающей жиденькую берёзовую рощицу, к которой выходила задняя сторона тёткиного участка, крайнего на этой улице. Весна в этом году выдалась ранняя, необычайно тёплая, Инна шла одна, ей было весело, она с удовольствием смотрела по сторонам, любуясь молодой кудрявой листвой, свежей, шелковистой, ещё никем не топтанной травой, яркими жёлтыми цветками мать-и-мачехи и с наслаждением вдыхала прохладный вкусный утренний воздух, в котором уже слышался намёк на упоительный аромат распускающейся черёмухи. Инна всегда замечала мелкие детали, различные нюансы, она вообще считала, что жизнь состоит из мелочей, приятных и неприятных; первым она всегда искренне, по-детски радовалась, из-за вторых также непосредственно и бурно огорчалась. Настроение у неё менялось часто и резко, без промежуточных стадий и, как казалось окружающим, без видимых причин. Сейчас она шла лёгким, танцующим шагом, поглядывая вверх, на нежно-зелёные дымчатые верхушки берёз, сквозь которые решительно пробивались горячие лучи рассветного солнца, и в такт шагам покачивая пластиковую корзину-переноску, в которой сидел меланхоличный Тихон. Жить на даче он любил. Инна часто уезжала и каждый раз привозила его к тётке, единственной своей родственнице, которую очень любила. Тётка, несмотря на свои шестьдесят пять, была жизнерадостная, лёгкая, невероятно энергичная и такая же, как племянница, эмоциональная. Наверно, поэтому им всегда было хорошо друг с другом. Она встретила Инну у калитки, расцеловала, отобрала Тихона и потащила в дом. У неё уже был накрыт к завтраку круглый стол в гостиной и витали обожаемые Инной запахи горячей сдобы, ванили и свежемолотого кофе.

– Сейчас, сейчас будем завтракать, – весело приговаривала она, насыпая кофе в старый медный кофейник с длинным изогнутым носиком. Неизвестно где и когда сделанная посудина была весьма помята, но тщательно, до огненного блеска, надраена. Вокруг горловины вился затейливый узор. Тётка уверяла, что арабский.

– Опять уезжаешь? – Не отрывая взгляда от стоявшего на огне раритета, спросила тётка, – на этот раз куда?

– В Канаду, к Димке, он сколько времени уже зовёт, да ты же знаешь, всё как-то не получалось… А теперь собралась, он приглашение прислал, так удачно всё совпало – у него отпуск, и у меня на работе передышка, смогла вырваться. Завтра улетаю. Что тебе привезти?

– Камень с Ниагарского водопада. И фотографии, – не задумываясь, ответила тётка и ловко подхватила нарядной рукавичкой кофейник с поднявшейся шапкой плотной пены. – Я имею в виду, водопада и Димочки. И невесту его сфотографируй, и дом, и машину. Он писал, у него машина новая.

Инна рассмеялась.

– Обязательно.

Тётка вынула из холодильника и сунула племяннице в руки миску с деревенским творогом, горшочек сметаны и велела нести в гостиную. Сама вошла следом и торжественно установила кофейник на столь же древний, но так же заботливо начищенный поднос. Поднос этот был явно русского происхождения и предназначался для самовара. Одна часть его квадратная, туда надлежало ставить самовар, краником к круглой части, где в ожидании чая выстраивались чашки. У тётки был и самовар, а как же, полностью соответствующий своим медным собратьям по возрасту, помятости жизнью и красноватому блеску. Но по утрам тётка пила кофе и за неимением достойного подноса для кофейника пользовалась этим. Но вот уж чем никогда не был осквернён доставшийся от бабушки поднос, на донышке которого было выбито клеймо с непонятным словом " Лиховъ" – то ли название, то ли фамилия – и датой – 1886г., так это чайником. Чай из чайника тётка пила на кухне и только когда была одна. Гостей принимала в просторной, светлой гостиной, куда эмалированному изделию советской промышленности, оскорблявшему её эстетическое чувство усечённым широким носиком и грязно-жёлтым окрасом, вход был воспрещён. Впрочем, и этот унылый уродец не был лишён хозяйкиной заботы и сверкал не хуже, чем вся остальная кухонная утварь. Тётка – патологическая чистюля. Сколько раз Инна наблюдала такую картину – тётка на что-то отвлеклась, и из кастрюли убежало молоко или бульон. Тётка досадливо всплёскивает руками, восклицает:

– Ах, чтоб тебя! – Хватает кастрюлю, быстро переливает варево в другую, опять ставит на огонь, а грязную тащит за угол террасы, где с незапамятных времён сваливали кучу песка, сдёргивает с гвоздика тряпицу, кладёт замарашку на землю и энергично оттирает песочком…

Инна села на диван, раскинула руки по его кожаной спинке, с наслаждением вдохнула радостные запахи и оглядела знакомую с детства комнату. Она была такой же, как и десять, и двадцать лет назад. Инна взрослела, тётка старела, а комната не менялась. Инна любила её за это. Единственное, что изменилось в её облике за последние годы – сильно разрослись две пальмы, одна в простенке между окнами, другая возле дивана, и мелколистный фикус, большая редкость в советские времена. А пять лет назад Инна подарила тётке на юбилей новый телевизор, большой, цветной, с пультом, и он заменил старый полированный "Рубин", купленный дядей по большому блату. А три года назад на дядином портрете на стене появилась чёрная креповая ленточка…

– О чём задумалась, Инночка, детка? – Окликнула тётка, – садись к столу.

Они долго, не спеша завтракали. Инна как в детстве уплетала тёплые сладкие крендельки, румяные плюшки, творог со сметаной и вареньем и весело думала, что обедать ей сегодня не придётся. После такого неправильного завтрака. А лучше, пожалуй, и не ужинать. Придя к такому решению, она со спокойной душой подставила свою чашку для второй порции кофе. Такой кофе она пила только у тётки – очень крепкий, с распущенным кусочком шоколада и большим количеством жирных сливок…

Они всласть обо всём наговорились, тётка вернулась к теме фотографий, достала толстый старый альбом, вытащила из него последние димкины снимки, присланные им за три года из Канады, сказала, что купит новый альбом и переложит их туда, это будет альбом "канадского периода", они посмеялись, потом стали листать плотные листы с прорезями от конца к началу, и вдруг взгляд Инны споткнулся об этот снимок.

– А это откуда? У меня такого нет.

Тётка задумалась, вынула карточку, посмотрела надпись на обороте.

– А это ты в детском саду. Я вспомнила, мы договорились тогда с твоей мамой, что заберём тебя на выходные сюда, точно, была пятница, Миша сказал: давай заберём пораньше и поедем сначала в зоопарк, чего ребёнок в такую хорошую погоду будет в детском саду спать? На даче выспится. Мы и взяли тебя прямо с утренней прогулки. Ты была так рада! А щёлкнул тебя Миша, когда мы только подходили, ты и не заметила. Зато потом ужасно хвасталась перед ребятами и просила всех сфотографировать, но Миша сказал: в другой раз, а сейчас кадров мало осталось, надо поберечь для зоопарка… А вот с этим мальчиком ты дружила, забыла, как зовут… Он всегда так трогательно за тобой ухаживал… А в зоопарке Миша купил тебе красный воздушный шарик и бумажный веер, и мы ели в кафе сосиски и пирожные, и ты попросила булочку и скормила её ламам и всё приговаривала: лама-дочь и лама-мама… Помнишь? А приятеля своего? Такой хороший был мальчик…

Инна кивнула. Вспомнила ту поездку в зоопарк. А мальчик никогда и не забывался, как она ни старалась.

… В  группу детского сада Инна поступила самой последней, в середине сентября, и ей там сразу и решительно не понравилось. Другие дети уже привыкли, многие знали друг друга ещё с яслей, Инна же была новенькая, и условия районного детского учреждения, в которых она оказалась после трёх с половиной лет счастливой жизни в дружной семье среди любящих родных, с мамой, всё время которой было полностью посвящено дочке, вызвали у неё стойкое их неприятие. Она не желала есть за одним столом с пятью чужими неопрятными детьми противную скользкую кашу из широкой мокрой тарелки и яростно мотала головой, сцепив зубы, когда толстая грубая нянька с красными распаренными руками пыталась поочерёдно затолкать ей в рот то ломоть серого хлеба, то полную алюминиевую ложку ненавистной каши. Она не хотела играть с другими девочками в песочнице, лепить из грязного, пахнущего кошачьей мочой песка при помощи расколотых пластмассовых формочек куличики, которые тут же растаптывались оголтелыми мальчишками. Она отказывалась ложиться на матрас, многократно описанный её предшественниками, застеленный серой влажной простынёй, пахнущей хлоркой, на раскладушке, стоящей вплотную к другой, на которой спал приставучий мальчишка с зелёными соплями под носом. Первый день поверг её в глубочайший шок. Впрочем, она не плакала. Она подошла к воспитательнице, которая казалась поприветливее, чем нянька, и решительно спросила, когда придёт мама.