Надежда Петренко – Чернобыль, любовь моя (страница 5)

Сажусь на скамейку перед большим деревянным финским домом: два подъезда, желтые стены, дымчатые стекла, территория вылизана, кажется, до блеска – впервые в Зоне вижу, что чисто. Собираюсь закурить…

– Девушка, здесь нельзя сидеть, на этой скамейке очень высокая радиация! – какие-то ребята в защитных костюмах проходят мимо к машине.

В интонации я уловила издевку, поэтому сижу, не двигаюсь с места, но внутри тут же созревает беспокойство. Защитные куртки выезжают, притормаживают рядом и высовываются из машины:

– Девушка, мы ведь серьезно вам говорим, здесь опасно сидеть!

Я вскакиваю. Шутники громко ржут, довольные произведенным эффектом, я запоздало говорю вслед, что нехорошо издеваться над женщинами… Появляется странный, костлявый и длинный парень с лицом, обтянутым кожей землистого цвета, идет ко мне.

– Это вы – от Сунгоркина?

– Да, а это вы – Владислав Леонидович?

– Нет, я – Дементьев, а Троицкий вот.

Троицкий, действительно высокий, на вид лет сорока и довольно представительный, выходит вслед за ним из дымчатых дверей.

В их доме, который одновременно является рабочим местом, этаким филиалом отдела, мы пьем чай, курим, и я рассказываю о своем журналистском прошлом и «декабристском» настоящем: решила ехать в Зону вслед за мужем, как жена декабриста, согласна, в общем, на любую работу, хотя, конечно, хотелось бы…

Два журналиста (Дементьев оказывается бывшим собкором «Комсомолки») загораются идеей взять меня в отдел, себе в помощь. Троицкий обещает завтра утром, до начала работы, поговорить с «шефом», предложить ему мою кандидатуру. Но в штате отдела соответствующих мест действительно нет, есть только вакансии горничных в здании Правкомиссии. Я не сразу понимаю, что делают в Чернобыле горничные, и Троицкий объясняет, почему-то упорно называя их гувернантками:

– У нас там, в «желтом доме», не только бюро, а еще и гостиница, номера для министров и всяких других членов Правительственной комиссии по ликвидации последствий аварии… Но ты не волнуйся, гувернанткой, я надеюсь, останешься недолго. Что-нибудь придумаем! Мы сейчас как раз создаем в Зоне собственную газету, Витя будет главным редактором, – кивает он на Дементьева. Потом спрашивает осторожно, деликатный человек: – Это как, не страшно, если тебе придется, скажем, раковины помыть?

Я чувствую, что уже плыву, что почва уже ушла у меня из-под ног, что события уже снова несутся сами, помимо моей воли, и ситуация через секунду станет необратимой. На долю мгновения я задерживаюсь на последней мысли, даже не мысли, а ощущении, предчувствии; но медлить нельзя, и язык отвечает сам:

– Да ничего, конечно, помою…

Дело решенное.

Троицкий просит меня написать анкетные данные, я отчаянно пытаюсь «забыть» графу о семейном положении, но бдительные коллеги никак не дают мне вывернуться. Приходится писать под диктовку: «Муж…» Троицкий кладет листочек в левый нагрудный карман и идет меня провожать. Мы пересекаем пыльные улицы и дворы, минуем магазин и кинотеатр и подходим к нашему с Вовкой убежищу. Я приглашаю Троицкого зайти, не без задней мысли, однако… Мне очень нужно внести ясность в вопрос о моем семейном положении, иначе наверняка будут неприятности… Обескураженная отказом Троицкого выпить коньяка, через два часа разговоров я все-таки довольно ловко, как мне кажется, заставляю его вытащить мою анкету из кармана и, очень страдая оттого, что оказалась в таком неприятном положении, раскрываю карты: объясняю, что на самом деле мы с Володей не расписаны. Лишнюю графу в анкете я аккуратно отрываю («Только не отрывай меня, пожалуйста, совсем… никогда!» – сказал вечером мой не-муж). У Троицкого один глаз карий, а другой – голубой и смотрит вбок, и я со странным ощущением гляжу ему в глаза – кажется, будто тоже начинаю косить, – и слушаю нескончаемый рассказ о кознях, которые ему строили ужасные женщины… Опять – ощущение ирреальности, взгляд на себя откуда-то сверху, как будто наблюдаю за своей оболочкой…

Следующий день можно назвать историческим. Я была удостоена беседы с «шефом» Александром Михайловичем Валенко.

Весь его облик – туша, отвисший живот, маленькие глазки на заплывшем жиром, лоснящемся лице – неприятно удивил. На важного и грозного шефа, о котором тремоло говорил Троицкий, этот приторно улыбавшийся, развалясь, колыхавшийся в кресле человек никак не походил. Разговаривал он с дешевым пижонством, сигарету за сигаретой курил «Честерфильд» и с упоением расписывал перспективы «процветания» в Зоне – слово, которое он произносил часто и с особенным удовольствием.

– Мой отдел привилегированный. Я вам больше скажу: нас в Зоне не любят. А почему? Потому что в «Комбинате» три машины с мигалками: у генерального, у директора спецпредприятия «Комплекс» – и у меня! Столовая здесь самая шикарная в Зоне, получше киевских ресторанов, и девушки у меня в отделе самые красивые… Суперзвезды всякие к нам каждый день приезжают – ну, там, сенаторы, иностранные корреспонденты, члены правительств… Процветаем, в общем. Знаете, наши горничные очень избалованы: а-а, говорят, опять какой-то министр приехал, надоели эти министры и академики!..

Он подождал моей реакции, но я молчала. Видимо, почувствовав неладное – что я не клюю на министров, шеф поменял тактику:

– Но вы, конечно, горничной работать не будете, у меня масса дел для журналиста, будем общаться с фирмачами, статьи писать, создавать в 30-километровой Зоне газету… Я для начала, пока нет ставки корреспондента, могу предложить вам полторы ставки горничной – по деньгам это уже немало; но как только у нас появятся новые «единицы» – а мой отдел скоро увеличится втрое! – я вас переведу…

По мере того как замасливались его глазки, он все более приторно уговаривал меня:

– Даю слово! Пока оформитесь горничной, но это временно, я думаю, даже и месяца не пройдет… Вот, например, наши инженеры получают по восемьсот – девятьсот рублей в месяц, – хотите, сделаю вас потом инженером? А нет, так будете корреспондентом чернобыльской газеты – представляете, какие у вас возможности откроются для журналистской карьеры после Чернобыля? Но учтите, мы здесь на виду, за нами всё замечают! Один верхний этаж чего стоит!..

(Впоследствии я узнала, что на втором этаже располагаются кабинеты членов Правительственной комиссии.)

Валенко увлекался и беспрерывно дымил мне в лицо. Впрочем, все же предложил сигарету – тогда я еще не знала, что в первый и последний раз удостаиваюсь сей особой чести. Видно было, что его распирает от гордости, что это не хрен собачий, а «Честерфильд»:

– Я только их курю. А то ведь как обычно бывает: приедут иностранцы, предложат нашим сигареты – а они сразу хватают… А мне если предлагают, я говорю: спасибо, у меня есть, всегда курю эти, привык… А теперь выкладывайте все о себе, – масленые глазки разгорелись живейшим любопытством. – Я всегда говорю тем, кто приходит ко мне устраиваться на работу: лучше вы сами о себе все расскажете, чем мне потом о вас расскажут. А в том, что любая деталь, о которой вы умолчите, станет мне известна, не сомневайтесь – у нас здесь соответствующие службы очень хорошо работают.

Мне решительно нечего было о себе выкладывать. Я даже растерялась. Валенко не преминул воспользоваться моим замешательством, и мне пришлось ответить на несколько бестактных и нескромных вопросов об отношениях с Володей. По наивности своей я тогда полагала, что так и надо.

«Ага, все ясно, – прозвучало комментарием, – значит, женат и двое детей, а туда же!»

Однако мой будущий шеф явно остался не удовлетворен. Казалось, он ожидал чего-то сногсшибательного, чего-то сенсационного в моей биографии, к примеру, скажи я, что состою в розыске, – и он обрадовался бы! В конце концов, видя, что зацепиться решительно не за что, он допросил меня, в каких московских ресторанах я бывала, гордо назвав несколько, вероятно, по его мнению, самых крамольных и обнаружив весьма слабое знание московской конъюнктуры (как я впоследствии догадалась, таким образом во мне пытались выявить замаскированную валютную проститутку), – но и тут его постигла неудача, так как никаких подозрительных заведений, кроме Дома кино, я не посещала. Тогда он уперся мне в глаза сверлящим взглядом, долженствующим меня смутить и заставить расколоться:

– Это – все? Не верю! Говорите же, я вас уверяю, лучше будет, если сами расскажете!

В ужасе перебирая свою безнадежно незапятнанную жизнь, я понимала, что обрадовать шефа решительно нечем, и вдруг – забрезжил свет! – с облегчением вспомнила подробности недавней ссоры с любимым, когда были и суицид, и милиция… Я тут же рассказала об этом Валенко, вспомнив еще почему-то и детские книжки о пионерах, которых допрашивали в гестапо…

Слабое и недоверчивое, но все же подобие удовлетворения мелькнуло в масленых глазках:

– Ну вот, теперь другое дело, я знал, что хоть что-нибудь обнаружится… Впрочем, мне бы все равно сообщили, – спохватился он. И жестко продолжил: – А теперь решайте: идете ко мне горничной на полторы ставки? Запроса на перевод я вам не дам, потому что оформлю вас временно, на два месяца. А потом переведу на хорошую должность.

Я согласилась. Срочно, назавтра, уволившись насовсем с места, куда с таким трудом попала, оборвав все концы и полагаясь только на слово будущего шефа.