Надежда Мердер – Звезда цесаревны. Борьба у престола (страница 94)
— Экие болтуны! — с улыбкой заметила Анна. — Так ты рада?
— Матушка, матушка, — взволнованно заговорила Анфиса, и на её глазах показались слёзы. — Да как же не радоваться, красавица ты моя! Всё видела, все двадцать лет не отходила!.. Всего натерпелись мы!.. Ох, злы люди!..
Анна нахмурила брови. Слова Анфисы пробудили в её душе много горьких воспоминаний.
— А теперь — ваше величество, — восторженно продолжала Анфиса, — подумать только!.. Да ведь ты, матушка, станешь как вечной памяти сам Пётр Алексеевич! Ишь, подумать‑то жутко… Кто ж супротив тебя… Казни, милуй!
— Казни, милуй! — с горькой улыбкой тихо повторила Анна, вспоминая условия, на которых она была избрана.
— А то как же, — продолжала разгорячившаяся Анфиса. — Ты, ваше величество, по крови царица, народом избранная, Богом данная…
И умилённая Анфиса, опустившись на колени, горячо поцеловала бессильно опущенные руки императрицы.
И эти слова, и этот порыв искренней преданности словно влили новые силы в душу Анны.
— Избранная народом, данная Богом, — медленно и отчётливо произнесла она, вставая. — Будь по-твоему, Анфиса, ты это верно сказала, мы ещё попируем с тобой в Москве!
И уверенная и счастливая, с горящими глазами и покрасневшим лицом, она прошла в столовую. Бирон, придя, словно не узнал её, так было оживлённо, так помолодело её апатичное лицо, так сверкали её тёмные глаза и гордо сидела на её чёрных пышных волосах герцогская корона Кетлеров.
С непривычной робостью Бирон поцеловал её руку и не решался сесть, хотя они были наедине.
— Садись же, Эрнст, — ласково сказала Анна. — Разве я изменилась?
— Да, ваше величество, положение изменилось, — глухо ответил Бирон. — Из герцогини без герцогства вы стали повелительницей величайшей в мире державы. Бедный курляндский дворянин, бесконечно преданный вам, мог быть при дворе курляндской герцогини, но ему может не найтись места при дворе императрицы всероссийской.
— Эрнст, Эрнст, как мало ты знаешь меня, — ласково и с упрёком сказала Анна. — Я говорю тебе: подожди…
Бирон прильнул к её руке. Маленький паж Ариальд вбежал в комнату.
— Гонец из Москвы, ваше императорское величество! — громко и весело крикнул он, подбежав к Анне и опустившись на одно колено.
— За императорское величество я выдеру тебя за уши, — сказала герцогиня. — Не ты ли дал мне императорскую корону?
Ариальд лукаво глядел на императрицу.
— Вам дал её российский народ, ваше величество, — ответил он.
— Опять, — сказала Анна. — Ну, поди узнай, кто он?
Ариальд вскочил и бросился вон; через минуту он вернулся и доложил:
— Лейб-гвардии капитан Сумароков, камер-юнкер его светлости герцога Голштинского.
— А, — произнесла Анна. — Зови же его сюда.
Ариальд выбежал.
— Камер-юнкер герцога Голштинского — ненадёжный посол, — сказала Анна.
Бирон кивнул головой.
— По завещанию Екатерины Первой, — ответил он, — сын герцога Голштинского Карла и дочери Петра, Анны Петровны, принц Карл-Ульрих является ближайшим наследником престола.
— Да, — задумчиво проговорила Анна. — Этот Карл-Ульрих, сын Анны Петровны, l'enfant de Kiel[30], ближе по крови Петру, но за мною право первородства, я дочь старшего царя. Екатерина не имела права распоряжаться престолом.
— Но дело кончено, — ответил Бирон. — Вы избраны, и вы императрица всероссийская.
— Да, — гордо ответила Анна. — Вопрос решён — и я императрица всероссийская.
Дверь широко распахнулась, и маленький Ариальд громко крикнул:
— Гонец из Москвы!
На пороге появился Сумароков. Лицо его было бледно и измучено, но имело гордое, счастливое выражение. Он низко поклонился и молча остановился у порога.
— Вы, кажется, лейб-гвардии капитан Сумароков, камер-юнкер герцога Голштинского? — спросила Анна, окидывая его с ног до головы внимательным, несколько недоверчивым взглядом.
— И адъютант графа Павла Ивановича Ягужинского, ваше императорское величество, — отчётливо проговорил Сумароков, прямо глядя в лицо герцогини.
Лёгкая улыбка скользнула по губам Анны. Сумароков побледнел ещё больше. Вся уверенность его пропала. Его слова, этот новый титул не произвели того впечатления, на которое он рассчитывал. «Меня опередили. Она всё уже знает, — мгновенно промелькнуло в его голове. — Но кто же?»
— Как вы назвали меня? — послышался голос Анны.
Бирон неподвижно стоял за креслом императрицы, с некоторым злорадством глядя на смущённого русского офицера. Он не скрывал своего удовольствия, что не русский первый привёз Анне великую весть.
— С девятнадцатого сего января вы императрица всероссийская. Вот детальное оповещение вашего величества от графа Павла Ивановича.
Сумароков вынул из‑за обшлага мундира толстый конверт с письмом Ягужинского. Анна взглянула на Бирона. Он быстро подошёл к Сумарокову и взял из его рук письмо.
— Павел Иванович, — с улыбкой произнесла Анна. — Я помню его, когда он ездил в Варшаву, дабы помешать избранию в герцоги Курляндские Морица Саксонского.
При этом имени Анна тихо вздохнула. Её сердце не совсем забыло этого беспутного, отчаянного и очаровательного Морица, идола модных красавиц Парижа, Дрездена и Вены, этого авантюриста и героя, дравшегося с одинаковым успехом под знамёнами Мальборо и принца Евгения[31] и со шведами, и с испанцами, и с турками; он стал бы её мужем, если бы не честолюбивые планы Меншикова, добившегося для себя короны Курляндии. — Да, — продолжала Анна. — Я не забыла его. Он относился к нам всегда с должной аттенцией[32]. То, что вы передали нам, капитан, — закончила она, — привело нас в такое смятение, что нам надлежит всё обсудить наедине. Ежели надо будет, мы позовём вас.
Анна милостиво кивнула головой. И это было всё! Это награда за опасности пути, бессонные ночи, за игру головой!
Сумароков молча поклонился.
— Мы вас не забудем, капитан, — услышал он голос императрицы.
Он поклонился ещё раз и, озлобленный, чувствуя себя униженным, не зная, куда направиться, вышел из комнаты. Куда, в самом деле, идти? Депутаты Верховного Совета могут приехать с часу на час. Он погиб, если они увидят его здесь. Он смутно чувствовал, что новая императрица лукавит, что она явно не хочет принять его под своё покровительство, тоже, может быть, боясь верховников. Сумарокова могло спасти теперь только бегство, но он боялся бежать, так как не передал ещё императрице на словах то, что приказал Ягужинский, и притом разве императрица не сказала, что, может, позовёт его?
Он остановился в зале в раздумье. В это время к нему подошёл Ариальд.
— Господин камер-юнкер заблудился в нашем дворце, — шутливо сказал он по-немецки и сейчас же добавил: — А скажите, господин камер-юнкер, во сколько раз дворец русских императоров больше нашего?
Несмотря на свою озабоченность, Сумароков улыбнулся.
— Я полагаю, во столько же раз, во сколько Москва больше Митавы, — ответил он на том же языке, которым, как камер-юнкер герцога Голштинского, владел в совершенстве. — И во сколько раз императрица всероссийская могущественнее герцогини Курляндской.
— О-о, — произнёс Ариальд, — атомного! Неожиданная мысль явилась у Сумарокова.
— Послушай, малютка, — сказал он, — не передашь ли ты господину Бирону записку?
— Отчего же? Охотно, — отозвался Ариальд.
— Да, но где же я напишу? — спросил Сумароков.
— Пожалуйте сюда, к обер-писцу, — и мальчик указал ему на большую дверь.
По полутёмному коридору Ариальд провёл Сумарокова в небольшую, скромно обставленную комнату. На большом столе лежали расходные книги, счета, серые листы бумаги. За столом сидел маленький, худенький старичок с бритым пергаментным лицом, в очках на длинном носу. При виде вошедших он поспешил встать.
— Герр Шрейбер, — обратился к нему Ариальд. — Господину камер-юнкеру надо написать несколько слов.
— О, сейчас, сейчас, — засуетился старик.
Он торопливо подал Сумарокову стул, подвинул бумагу, чернила и гусиное перо. Сумароков написал по-немецки:
«Высокородный господин, имею от графа Ягужинского словесные препоручения её величеству. Опасаюсь приезда князя Долгорукого. Что должен я делать? Ехать или ждать и где? Жду всемилостивейших повелений».
— Вот это передай господину Бирону, — сказал он, передавая Ариальду записку, — а я подожду здесь.
Ариальд кивнул головой и исчез в коридоре. Сумароков встал и с беспокойством заходил по комнате. Маленький старичок тихо подсел к столу и вновь углубился в свои занятия.
Было тихо. «Какая чудесная перемена судьбы, — думал Сумароков. — Герцогиня вчера — сегодня императрица». Он невольно вспомнил вопрос Ариальда, залы московских дворцов, роскошные празднества Петра II, брильянты, золото… Чувство горечи наполнило его душу. «И вот, — думал он, — за то, что я, рискуя головой, привёз ей весть о том, что всё это принадлежит ей, за то, что предупредил о кознях врагов, — за всё это брошен ею, и в смертельной тревоге жду министров, и никто не защитит меня от их гнева и мести…»
Тревога росла с каждой минутой.
Наконец Ариальд вернулся и передал ответ Бирона. Бирон просил Сумарокова подождать в указанном месте, куда его проводит Ариальд. Сумароков немного успокоился. Значит, он не совсем брошен.