Надежда Мердер – Звезда цесаревны. Борьба у престола (страница 141)
— Следовало бы тебя за это судить, — сурово сказал Василий Владимирович. — Ты не смел затевать с ним поединка, когда был послан арестовать его. И что же! Ты упустил врага, получил рану и нарушил приказание! Да, тебя следовало бы судить. Но теперь не такое время, — продолжал он. — Ты ещё можешь искупить свою вину. Приходи сюда опять часа через три за приказаниями. Мы должны кончить сегодня днём то, что не удалось нам исполнить ночью…
Опустив голову, Шастунов вышел. Голова его кружилась, плечо ныло, ему хотелось пить и спать. Он поехал домой, выпил вина и лёг спать, приказав Ваське разбудить себя через два часа.
Несмотря на решимость и уверенность в победе, верховники всё же вполне понимали всю важность и опасность затеваемого ими дела. Арестовать Бирона во дворце императрицы! Арестовать первых сановников государства! Казнить одного из важнейших лиц империи! Сослать первенствующего члена Синода!
Но решение было принято. Утром Верховный Совет явится к императрице. Фельдмаршал Голицын арестует Бирона. Дома Салтыкова и Черкасского окружены. Им не спастись. Сегодня же они будут арестованы, и императрица сегодня же присягнёт в Архангельском соборе на верность кондициям, иначе «лишена будет короны российской».
Члены Совета тут же, в Мастерской палате, кое‑как расположились, чтобы вздремнуть часок-другой. Но отдых их был недолог…
Едва взошло солнце в каком‑то кровавом тумане, как они были разбужены Степановым. От своих курьеров, отправленных им, как всегда, во дворец с указами к рассмотрению императрицы, Степанов получил странные и тревожные вести.
— Что случилось? — спросил Василий Владимирович.
Расстроенный Степанов сообщил, что дворец окружён войсками, что один за другим прибывают во дворец представители шляхетства, генералитета, гвардейские офицеры — целой толпой.
Дмитрий Михайлович кинул тревожный взор на своего брата — фельдмаршала.
— Надо ехать и нам, — решительно произнёс Василий Владимирович.
В это время явились за приказаниями Макшеев, Дивинский и немного оправившийся Шастунов.
Им велели ехать во дворец, куда поспешили и верховники.
Больше тысячи людей толпились в дворцовых залах. Аудиенц-зала была заполнена преимущественно гвардейскими офицерами. Несколько в стороне верховники увидели, к своему изумлению, и Черкасского, и Барятинского, и князя Трубецкого с Матюшкиным.
При входе в аудиенц-залу их встретил капитан Альбрехт, стоявший в дверях и отсалютовавший фельдмаршалам.
— Ты разве начальник караула? — спросил его поражённый фельдмаршал Михаил Михайлович.
— Начальник дневного караула, ваше сиятельство, — ответил Альбрехт.
Михаил Михайлович нахмурился.
— Отчего меня не известили о прибытии семёновцев и преображенцев? — спросил Василий Владимирович. — Кто здесь распоряжался?
— По повелению её величества сегодня войсками гвардии командует генерал Салтыков, — ответил Альбрехт.
Фельдмаршалы переглянулись.
— Василий Владимирович, ужели мы обыграны? — тихо произнёс Михаил Михайлович.
Василий Владимирович покачал головой. Дмитрий Михайлович подошёл к Матюшкину и Трубецкому.
— Что всё это значит? — спросил он.
— Императрица пожелала выслушать сама мнения шляхетства, — уклончиво ответил Матюшкин.
Черкасский был, видимо, взволнован. Стоящий рядом с ним Кантемир что‑то горячо говорил ему.
Огромная зала вся гудела от сдержанных голосов, и в этом сдержанном гуле было что‑то гневное и угрожающее. Из толпы офицеров иногда вырывались громкие фразы:
— Кто смеет ограничивать волю государыни?! Долой верховников!..
Верховники слышали это, видели враждебные взгляды и чувствовали приближающийся какой‑то роковой момент.
Но вот всё стихло.
Широко распахнулись двери, и в предшествии церемониймейстеров с золотыми жезлами вошла императрица» За ней следовала блестящая свита офицеров, её статс-дамы и фрейлины.
Императрица казалась очень бледной в своём траурном платье, с небольшой короной на голове. Она выглядела моложе и стройнее. Большие чёрные глаза сверкали решимостью и словно затаённой угрозой. Впереди статс-дам шла герцогиня Мекленбургская, отдала всем поклон и опустилась в кресло.
Взойдя по ступеням трона, императрица остановилась, отдала всем поклон и села. Как‑то напряжённо и нервно прозвучал её голос, когда она обратилась к присутствующим:
— Для блага моих подданных решила я выслушать мнения представителей «общества» о лучшем государственном устроении империи нашей. Не о благе своём помышляем мы, но токмо о благе державы нашей, вверенной нам всемогущим Богом. — Она замолчала и устремила напряжённый, ожидающий взор на князя Черкасского.
Грузная фигура князя Черкасского заколыхалась. Он двинулся к трону в сопровождении Татищева, державшего в руках челобитную.
Все словно замерли.
Верховники подались вперёд и тесной группой стояли почти у самых ступеней трона.
— Ваше величество удостоит выслушать всеподданнейшую челобитную всего шляхетства, — низко склоняясь, произнёс Черкасский и, сделав шаг в сторону, уступил место Татищеву.
Бледная Анна кивнула головой.
Татищев выступил вперёд и громким голосом начал читать.
Челобитная начиналась благодарностью императрице за подписание кондиций, но вместе с тем говорила, что «в некоторых обстоятельствах тех пунктов находятся сумнительства такие, что большая часть народа состоит в стороне предыдущего беспокойства», что ещё не были в Верховном Совете рассмотрены представленные шляхетством мнения и потому представители «общества» всепокорно просят императрицу, дабы императрица всемилостивейше соизволила «собраться всему генералитету, офицерам и шляхетству по одному или по два от фамилий рассмотреть и все обстоятельства исследовать, согласным мнением, по большим голосам форму правления государственного сочинить и вашему величеству к утверждению представить».
Верховники вздохнули свободнее по выслушании челобитной.
Анна расстроенно и смущённо оглянулась вокруг. Она сразу словно опустилась, глаза её погасли. Она не того ждала. Её обнадёжили, что её будут просить о восстановлении самодержавия! А теперь опять то же! И опять эти верховники настоят на своём проекте, и опять она останется у них в несносном порабощении!
— Нечего обсуждать, — раздался вдруг голос из толпы гвардейских офицеров, — быть самодержавству по-прежнему!
— По-прежнему! По-прежнему! — раздались голоса.
— Обсудить! Обсудить! — раздались новые крики. Невероятный шум поднялся в аудиенц-зале.
— Господа представители шляхетства! — закричал Василий Лукич, поднимая руку.
Шум на мгновение смолк.
— Надлежит всё обсудить зрело, с соизволения всемилостивейшей государыни. Мы купно рассмотрим проект Верховного Совета.
— Не хотим!
— Обсудить!
— Самодержавие!
— Долой врагов отечества!
Снова раздались крики.
Императрица протянула руку, и крики смолкли. Бледный, с горящими гневом глазами, обратился Василий Лукич к князю Черкасскому.
— Вот что вы сделали! — крикнул он. — Кто позволил вам присвоить право законодателя?
Черкасский вспыхнул, и среди наступившей тишины громко прозвучал его ответ:
— Делаю это потому, что её величество была вовлечена вами в обман; вы уверили её, что кондиции, подписанные ею в Митаве, составлены с согласия чинов государства, но это было сделано без нашего участия и ведома! Ваше величество, — обратился он к императрице. — Благоволите учинить на челобитной свою резолюцию.
Он взял из рук Татищева челобитную и, поднявшись по ступеням трона, коленопреклонённо подал её императрице.
— Вашему величеству лучше удалиться в кабинет, — раздался спокойный и властный голос Василия Лукича, — и там вместе с Верховным Советом спокойно обсудить шляхетскую челобитную.
Анна растерялась. Она боялась ослушаться Верховного Совета. Она не решалась взять из рук Черкасского челобитную и не находила слов ответить Василию Лукичу.
— Теперь нечего рассуждать, сестра, — решительно произнесла герцогиня Екатерина, стоявшая за креслом императрицы, — надо подписать!
Она вырвала челобитную из рук Черкасского и положила на колени Анны. В ту же минуту она вынула из кармана маленькую чернильницу в виде флакончика духов и перо.
— Пусть это падёт на меня, — добавила она. — Если надо за это заплатить жизнью — я первая приму смерть!
Как в тумане, Анна взяла из рук сестры перо и написала на челобитной: «Учинить по сему».
Василий Лукич кусал губы. Дмитрий Михайлович был сильно взволнован.