Надежда Мердер – Звезда цесаревны. Борьба у престола (страница 134)

По окончании аудиенции барон, пользуясь разрешением императрицы, прошёл к дочери через целый лабиринт дворцовых зал и коридоров. Он очень нежно и заботливо расспрашивал Юлиану об её жизни и здоровье, обратил внимание на то, что она похудела и побледнела, но Юлиана успокоила его, сказав, что она очень устала; она всё время при императрице, а теперь каждый день даются такие же, как сегодня, аудиенции. И скучно и утомительно, так как приходится подолгу стоять.

Барон, успокоившись насчёт дочери, видимо, был занят какой‑то мыслью. Он с любопытством осматривал покои фрейлин. Юлиана повела его по всем комнатам.

— Так ваши комнаты имеют прямое сообщение с покоями императрицы? — с любопытством спросил барон.

Юлиана объяснила. Вот тут зала, из неё длинный коридор ведёт в гардеробную императрицы, дальше находится помещение Анфисы, потом пустая комната, а за нею кабинет государыни.

Помещение фрейлин состояло из трёх комнат: общей спальни, столовой и гостиной. Горничные жили внизу. Из столовой тоже вёл коридор, упирающийся в помещение Артура. У Артура было две комнаты. Это крыло дворца имело со двора свой маленький особый подъезд. «Так что Артур может возвращаться когда угодно, и этого никто не узнает», — смеясь пояснила Ад ель.

Барон очень внимательно выслушал эти сообщения.

Ему не удалось долго посидеть у дочери: за ним прислала императрица.

— Я зайду к тебе, Юлиана, вечером, — сказал он, целуя дочь. — Это, может быть, будет очень поздно, но я прошу тебя не ложиться спать и ждать меня. Непременно, Юлиана, — выразительно добавил он.

Хотя Юлиана и была несколько удивлена словами отца, но, смеясь, ответила:

— О, мы всю ночь будем ждать тебя, отец. Ведь правда, Адель?

— Барон может быть спокоен, — подтвердила Адель, делая барону низкий реверанс. — Я не дам Юлиане спать.

— Не засни сама, — отозвалась Юлиана.

Барон ещё раз поцеловал дочь, пожал руку Адели и поспешил к императрице.

— Боже, Боже, что вы со мною делаете! — в отчаянии восклицал Бирон, как безумный бегая по комнате. — Да будет проклята эта страна! Я не могу, я не могу, Густав! — твердил он, останавливаясь перед Левенвольде и складывая на груди руки.

Его красивое лицо было теперь почти безобразно, искажённое отчаянием и ужасом. Светлые глаза с нерасширяющимися зрачками совсем выкатились из орбит и имели дикое, бессмысленное выражение.

— Если бы тебя сейчас увидела императрица, — холодно произнёс Густав, — твоя карьера была бы кончена раз и навсегда.

— Пусть бы лучше она никогда не видела меня! — воскликнул Бирон, хватаясь за голову.

— Оно, конечно, было бы лучше, — пренебрежительно ответил Густав. — Ты бы занялся своим любимым делом: объезжал бы лошадей курляндских баронов, и тебя хлестали бы, как лошадь. Ты, кажется, рождён для этого.

Последние слова Густава, словно удар кнута, подействовали на Бирона.

— Делай, что хочешь, — сказал он, бледнея от обиды и ужаса.

— Так‑то лучше, — спокойно произнёс Густав. — Значит, идёшь?..

— Хоть к чёрту на рога! — закричал в исступлении Бирон. — Вы вовлекли меня в адскую западню! Вы играете мною! Мне нет спасения! Ни туда ни сюда! Будьте вы прокляты!..

— Ты совсем сошёл с ума, Эрнст, — холодно сказал Густав. — В тебе нет даже простого достоинства мужчины. — Он с нескрываемым презрением смотрел на Бирона. Одушевляясь, продолжал: — За тобой тёмное, жалкое прошлое, твоё настоящее ничтожно, а в будущем неизмеримое могущество, царственные почести, богатство, всеобщее преклонение, и ради такой ставки ты боишься рискнуть только своей красивой головой, жалкий человек! Да я не одной, а двадцатью жизнями рискнул бы, если бы имел их в запасе!

— Ну, хорошо, я сказал уже, что согласен, — упавшим голосом ответил Бирон, махнув безнадёжно рукой.

— Ну, и отлично, — отозвался Густав.

Он хлопнул в ладоши. В комнату вошёл Якуб.

— Одеться господину Бирону, — коротко приказал Густав.

Якуб, отпущенный Рейнгольдом, как ловкий и смелый человек, в распоряжение брата, уже знал, в чём дело.

Через несколько минут он явился, неся в руке одежду. Это был полный костюм придворного лакея. Бирон весь дрожал, пока его одевал Якуб.

— Позови барона, — сказал Густав, когда Бирон был готов.

— Мы готовы, барон, — слегка насмешливо обратился он к вошедшему брату.

Барон окинул взглядом жалкую фигуру, стоявшую перед ним в лакейской ливрее, и пренебрежительная гримаса появилась на его старом, мужественном лице. «Нет, недаром, — промелькнуло в его мыслях, — мы не хотели признавать его курляндским дворянином. К нему слишком идёт лакейская ливрея».

Якуб, стоя в стороне, ждал приказаний.

— Иди, — обратился к нему Густав. — Спроси, готов ли ребёнок?

Якуб вышел. Настало тягостное молчание.

— Я могу погибнуть, — глухим голосом начал Бирон, — но я не хочу губить ребёнка.

— Дурак! — резко произнёс, отворачиваясь, Густав.

В его сердце кипела завистливая злоба. Если бы он был на месте Бирона, эта ливрея казалась бы ему почти царским пурпуром.

Через несколько минут в комнату вошла Бенигна, неся на руках укутанного Карлушу. Ребёнок не спал и ясными глазками смотрел с любопытством по сторонам и беспомощно, жалко старался освободить из‑под одеяла свои ручонки.

Глаза Бенигны были заплаканы. Она крепко, несколько раз поцеловала ребёнка и молча подала его Бирону. Бирон принял его дрожащими руками.

— Не урони, — презрительно сказал Густав. — Ну, пора, с Богом! Якуб, проводи!

Кажется, никогда тоска Анны не достигала такой силы, как в вечер того дня, когда она принимала депутацию ландратов. Мучительные и сладостные воспоминания с необычайной силой овладели ею. Она вспомнила свою жизнь в Митаве. Она забыла все унижения, претерпенные ею от петербургского двора, бедность и зависимость. Она помнила только одно: что в то время её сердце знало счастье. Этот Густав в своё время тоже был дорог ей. А потом? Её сердце, сердце женщины, для которой уже прошла молодость с её лёгкими и страстными увлечениями, всей силой привязалось к Бирону. Маленький Карл ещё сильнее скрепил эту связь. Она чувствовала, что не сможет никогда позабыть этих двух существ, безраздельно овладевших её сердцем.

Склонившись головой на край стола, на котором валялись поданные ей сегодня ненавистным Василием Лукичом указы Верховного Совета, Анна глухо рыдала. Она была одна, наконец одна! Для неё наступил тот час, когда она сбрасывала с себя императорскую мантию и оставалась просто одинокой, страдающей женщиной.

Словно скрипнула дверь.

Анна не подняла головы. Это, наверное, пришла её преданная Анфиса. Она сейчас услышит её грубо — ласковый голос: «Опять плачешь? Шла бы лучше спать; утро вечера мудренее…»

Но вдруг почти одновременно со скрипом двери послышался тихий детский плач, такой милый, сонный, знакомый… «Это он», — подумала Анна и вскочила с места.

В первое мгновение она окаменела от ужаса. На пороге комнаты стоял человек в костюме лакея и с жалкой улыбкой смотрел на неё, протягивая к ней ребёнка. Но в следующее же мгновение из груди Анны вырвался пронзительный крик:

— Эрнст! Карлуша!

Этот крик пронзил ночную тишину, проник в комнаты фрейлин и заставил их вздрогнуть.

Со страстной радостью Анна вырвала из рук Бирона ребёнка.

В первую минуту мать победила в ней любовницу.

— Тантанна, тантанна, — радостно твердил ребёнок, протягивая к ней худенькие, красные ручонки.

Анна положила его на диван, сняла окутывавшие его одеяла и, плача от радости и умиления, целовала его ножонки, ручки, всё его розовое маленькое тельце, ребёнок, смеясь от её щекочущих поцелуев, щурился на яркий огонь лампы и старался схватить её за пышную причёску, лепеча:

— Тантанна, тантанна…

Первый порыв материнского чувства прошёл, и Анна горячо обняла Бирона. Он упал на колени, словно ища защиты, и целовал её руки и складки её платья. И в этих поцелуях были не любовь, не радость встречи после тяжёлой разлуки, а радость раба, нашедшего в минуты опасности своего господина, могущего защитить его и спасти от этой опасности.

Прерывающимся голосом говорил ей Бирон о своих страданиях в разлуке с ней, что он рискует жизнью, чтобы увидеть её, что не мог жить без неё!.. Анна, крепко прижав его голову к своей груди, упивалась его словами.

И Густав и Остерман пришли бы в восторг от поведения Бирона. Этот пламенный любовник ещё так недавно проклинал и любовь к нему императрицы, и тех людей, которые доставили ему счастье видеть её сейчас!

Но Анна не знала этого. Она видела перед собою только любимого человека, рисковавшего жизнью, чтобы увидеть её, прошедшего через тысячу опасностей и подставлявшего свою голову под топор из любви к ней.

— Нет, — страстно воскликнула она, вскакивая с пылающим лицом и сверкающими глазами. — Нет, клянусь его невинной головой, — она указала на Карлушу, — они не посмеют тронуть тебя! Раньше им надо будет сорвать корону с моей головы и перейти через мой труп! Я всё же императрица всероссийская! Со мной нелегка будет им борьба! Быть может, я не так одинока, как думают они! Она вспомнила письмо Остермана и начертанный им план действий. По мере её слов Бирон ободрялся. Страх его мало-помалу уступал место надеждам. «Левенвольде прав, — проносилось в его голове. — За это стоит побороться. Старик Остерман, видно, и в самом деле не выжил ещё из ума».