Надежда Мердер – Звезда цесаревны. Борьба у престола (страница 116)
При этих словах Авдей расстегнул кафтан и снял с пояса широкий толстый кушак.
— Золото, родной, золото, — проговорил старик, подавая Арсению Кирилловичу тяжёлый пояс.
Князь вспыхнул. Ему вспомнились слова отцовского письма, на что нужны эти деньги.
— Спасибо, Авдей, — произнёс он. — Заходи ужо — потолкуем. Там тебя накормят, а теперь еду по делам.
Авдей низко поклонился и вышел.
Вбежал Васька и начал помогать своему господину совершить туалет. Молодость взяла своё. Сперва глубоко взволнованный письмом отца, Шастунов мало-помалу успокоился, охваченный мыслями о предстоящем свидании с Лопухиной. «Ничего, — думал он. — Всё обойдётся; Отец, видимо, ещё не знает, что князья Голицыны воли хотят. Приедет старик, сам увидит, что теперь не то, что при Петре I. Сам небось не захочет быть под рукою немецкого берейтора…»
И, уже забыв о письме отца, свежий, нарядный, как на бал, он летел к Лопухиной. В его воображении рисовалась радостная встреча. Он шептал про себя пламенные слова о любви и свободе, которые странно переплетались в его душе. Он завоюет, он завоюет её, эту гордую красавицу, желанную добычу всех щёголей Москвы: и Петербурга! Она будет только его! В ней он видел единую и лучшую награду… Он не задумывался, какими путями он может достигнуть безраздельного обладания этой красавицей.
Тёмные, нехорошие мысли порой шевелились в его душе. Лопухин — враг верховников…
Но он отгонял от себя эти мысли.
Лакей поднял портьеру, громко крикнув:
— Сиятельный князь Арсений Кириллович Шастунов.
И князь очутился в навеки запечатлевшейся в его памяти красной гостиной. Сердце остановилось. Дыханье: прерывалось. Все приготовленные слова вылетели из его памяти.
Но то, что увидел он, сразу вернуло ему самообладание светского человека, привыкшего к изысканному обществу Сен-Жермена. Лопухина была не одна. Облокотившись на спинку кресла, перед ней стоял граф Левенвольде. При входе Шастунова Лопухина, как показалось князю, смущённо поднялась с маленького кресла, а граф Рейнгольд выпрямился.
— Как я рада, дорогой князь, — радушно и спокойно произнесла Наталья Фёдоровна. — Я соскучилась о вас.
И она протянула Шастунову руку. Арсений Кириллович поцеловал протянутую руку и отдал холодный, сухой поклон Рейнгольду.
— Какие же новости привезли вы нам из Митавы? Приехала ли императрица? — продолжала Лопухина, обжигая его взглядом из‑под опущенных длинных ресниц.
Рейнгольд стоял молча, настороже.
— Императрица приехала сегодня, — сухо ответил Шастунов. — Она во Всесвятском. Государыня милостиво приняла депутацию, принёсшую благодарение её величеству за милости, оказанные народу, — закончил Шастунов.
— Императрица очень добра, — заметил граф Левенвольде.
— Да, — резко произнёс Шастунов, пристально и вызывающе глядя на Рейнгольда. — Она изволила дать обещание оставить в Митаве всех окружавших её чужеземцев, во главе со своим камер-юнкером Бироном.
Левенвольде нервно пожал плечами. Лопухина бросала на него тревожные взгляды.
— Конечно, — со скрытой насмешкой произнёс Левенвольде. — Ведь она теперь не герцогиня Курляндская, а русская императрица…
Никто не ответил ему. Лопухина, видимо, была смущена, несмотря на всё умение владеть собою. Шастунов невольно вспомнил намёки Сумарокова в памятную ночь 19 января, и чувство глухой, тяжёлой ревности овладело им.
Инстинктом опытной женщины Лопухина поняла, что происходит в душе князя. Она снова бросила умоляющий взгляд на Рейнгольда. Левенвольде понял, что он лишний. Но в своём самомнении он объяснил её желание остаться наедине с Шастуновым намерением что‑либо выведать полезное для дела, потому что в душе он давно и бесповоротно решил, что Лопухина не может иметь иных мыслей и стремлений, чем он. Но всё же он с явным недоброжелательством смотрел на молодого князя.
— Простите, — сказал он наконец. — Обязанности службы призывают меня.
Он сделал над собой усилие и с непринуждённым видом поклонился князю.
— Как жаль, — протянула Наталья Фёдоровна.
Рейнгольд поцеловал её руку и вышел. Несколько мгновений царило молчание.
— Князь Арсений Кириллович, — тихо начала Лопухина. — Подойдите ближе. Сюда. Вот так… Вы, кажется, не рады, что пришли?
Её голос звучал печально и нежно. Этот очаровательный голос, такой глубокий и гибкий, проникающий в самое сердце.
— Я жалею, что пришёл сегодня, — мрачно ответил князь. — Кажется, я был липшим, я помешал вам…
— Мальчик, милый мальчик, — с невыразимой нежностью произнесла Наталья Фёдоровна. — Он ревнует, он ревнует! — повторила она, низко наклоняясь к князю…
— Разве я могу ревновать! — дрожащим голосом произнёс Арсений Кириллович.
— Не можешь, не можешь, не смеешь!.. — страстным шёпотом сказала Лопухина, и её обнажённые до локтя руки обвились вокруг шеи князя. — Милый, ревнивый, дорогой мальчик, — шептала она, крепко прижимая его голову к груди. — Я не выпущу тебя… Ты — мой…
Как утренний туман под лучами солнца, исчезли мрачные мысли Арсения Кирилловича. Восторг, бесконечный восторг, граничащий со страданием, охватил его душу… Огненный вихрь закружил его и сжёг мгновенно и ревнивые мысли, и тревожные чувства…
Уже поздним вечером возвращался домой Арсений Кириллович. Он шёл пешком, довольный и счастливый» уже мечтая о новом свидании с Лопухиной. Несмотря на поздний час, на улицах, прилегающих к Кремлю, и на площади перед Архангельским собором было шумно, суетился народ, горели факелы. Собор был освещён внутри. Это шли спешные приготовления к назначенному на завтра погребению покойного императора. Фасады домов украшались траурными материями. На площади воздвигались арки с траурными флагами. В соборе готовили гробницу в том месте, где был погребён царевич казанский Александр Сафагиреевич. Гроб с его прахом уже унесли.
Шастунов вспомнил, что ему тоже придётся идти завтра в наряд, и вздохнул. Он устал от дороги, устал от волнений сегодняшнего дня, а завтра надо подниматься чем свет!
XI
Алексей Григорьевич Долгорукий в полной парадной форме, с голубой Андреевской лентой через плечо, торопливо и взволнованно вошёл в комнату дочери Екатерины.
— Ну что же, образумилась? Пора, едем, — сердито сказал он.
Екатерина — высокая, стройная девушка в глубоком трауре — медленно повернула к нему похудевшее, бледное лицо с сурово сдвинутыми и горящими сухим, лихорадочным блеском большими глазами.
— Я не поеду, — резко сказала она. — Я уже говорила тебе, отец. Ты не отстоял для своей дочери подобающего места. Я не хочу унижений!
— Ты с ума сошла, Катерина, — воскликнул Алексей Григорьевич. — Чего ты хочешь?
— Я хочу, — ответила Екатерина, — чтобы чтили во мне государыню-невесту. Моё место с принцессами. Я не пойду с теми, кто ещё так недавно целовали мою руку… Я такое же «высочество», как и принцесса Елизавета. Моё место рядом с ней.
— Ты уже не государыня-невеста, — сказал Долгорукий.
— Я государыня-невеста, и я умру ею, — ответила Екатерина. — Я не сойду со своей высоты. Унижайся ты, если хочешь. Я не унижусь…
— Послушай, Екатерина, — убедительным тоном заговорил Алексей Григорьевич. — Что было — то прошло. Надо начинать иную жизнь. И так уже жаловались на твою надменность. И так Бог весть что говорят про Долгоруких.
— В том я не причина, — возразила Екатерина. — Высоко вознеслись вы; что ж говорить о нас! Иван погубил своим распутством императора. Только бражничал да распутничал… Ты… да что говорить!
— Не тебе упрекать меня да брата Ивана, — ответил Алексей Григорьевич. — Мы думали о твоей судьбе. Мы вознесли тебя на такую высоту, о какой ты и помыслить не смела…
— Себя вознесли, — прервала его Екатерина. — Разве я хотела этого, разве просила или молила… Охота, пьяные пиры!.. О, Господи, — страстно воскликнула она. — Вы же всё подстроили! Видит Бог, не хотела я этого!.. Молчи же, отец, — вы ничего не дали мне. Вы отняли у меня моё счастье, мою любовь… — Она резко отвернулась к окну и прижалась горячим лбом к холодному стеклу, за которым виделся мутный сумрак. — Я была бы счастлива с Миллезимо, — тихо закончила она.
— Ты ещё можешь быть счастлива, — попробовал сказать Алексей Григорьевич.
Она повернула к нему вспыхнувшее лицо.
— Вы отравили мою душу, — крикнула она. — Оставь, отец, уйди, не терзай меня! Мне ничего, ничего теперь не нужно. У меня теперь нечего уже отнять! И я ничего не боюсь, ничего не хочу! Вы проиграли, а мне всё равно.
— Глупая девчонка! — с озлоблением крикнул, поворачиваясь, Алексей Григорьевич.
— А ты целовал мне руку и называл «ваше высочество», — бросила ему вслед Екатерина с сухим, жёстким смехом.
Князь торопился в Лефортовский дворец к выносу праха императора. Там уже все нетерпеливо перешёптывались, ожидая, из уваженья к памяти покойного императора, его бывшую невесту.
Но, чувствуя себя униженной тем, что в церемониале погребения ей отвели место среди придворных дам, Екатерина всё же хотела взглянуть на печальный кортеж, сопровождавший останки того, кто готовился возвести её на высшую ступень человеческой власти и увенчать её юную голову императорской короной.
Она велела подать карету и из Головинского дворца, где они жили, поехала к невесте брата, Наташе Шереметевой. Печальная процессия должна была пройти как раз под окнами Шереметевского дворца.