Надежда Мердер – Звезда цесаревны. Борьба у престола (страница 107)

С улыбкой, сияющими глазами глядела на него княжна.

— Княжна! Прасковья Григорьевна! — радостно воскликнул Дивинский, и яркая краска залила его лицо.

Он сделал шаг вперёд, но тотчас смущённо остановился, опустив глаза на свои грязные сапоги. Его камзол также был не особенно чист. Сразу было видно, что он приехал сюда прямо с трудной дороги.

Несколько мгновений они, смущённые, молча стояли друг перед другом. Как всегда бывает в таких случаях, женщина скорее овладела собою.

— Здравствуйте, Фёдор Никитич, — почти спокойно произнесла она, протягивая ему руку.

Но рука её была холодна и дрожала. Дивинский почтительно ж робко едва прикоснулся к ней.

— Ну, как… вы здоровы? Слава Богу!.. — говорила Паша, не спуская с него глаз.

Мало-помалу и Дивинский овладел собою. Он поднял голову.

— Я прямо с дороги, мне надо видеть Григория Дмитриевича, — начал он. — Я не ожидал увидеть вас сегодня. Простите за мой вид.

И он опять взглянул на свои сапоги.

— Я всегда рада вам, — тихо ответила Паша, и её голос слегка дрогнул. — Слава Богу, что вы вернулись, — ещё тише добавила она. — Я так ждала вас! Но садитесь же, вы устали.

— Так вы ждали меня? — повторил Дивинский, приближаясь к ней и осторожно беря её за руку.

— Я ждала вас, — тяжело дыша, ответила Паша, не отнимая руки.

— А я, — шёпотом произнёс Фёдор Никитич, — я только о вас и думал… Только и ждал встречи с вами… Я ни на минуту не забывал о вас. И в мечтах о своей судьбе я всегда видел вас рядом с собой…

Он крепче сжимал руку княжны и ближе подвигался к ней. Он чувствовал на своём лице жар её пылающего лица.

— Давно, давно, не знаю когда, мне кажется, всегда, только о вас и думал, мечтал, надеялся, любил…

Последнее слово вырвалось у него, и словно порвалась какая‑то узда, удерживавшая его. Магическое слово сразу сделало близким и доступным то, о чём он мечтал бессонными ночами, что казалось ему так бесконечно далёким.

И это слово сладкой болью отозвалось в страстном сердце внучки Абдул — мирзы, чья огненная кровь кипела в её жилах.

С тихим, блаженно — страдальческим вздохом Паша вся подалась вперёд и судорожно крепко обняла Фёдора Никитича.

— Федя, милый!..

Шум шагов нарушил очарованье. Тихон в сопровождении двух лакеев входил в залу. Лакеи несли за ним подносы с вином и закуской. Увидя княжну, Тихон заметно удивился.

— Тихон, — весело воскликнула княжна. — Отчего один прибор? Я тоже голодна!

— Княжна, голубушка, я мигом, — отвечал старик. — Разве знал я!..

— Ну, ладно, ладно, — прервала его княжна, — Вели дать скорее прибор и бокал.

Пока лакеи устанавливали на столиках блюда и бутылки, Тихон сам поспешил за прибором для своей княжны.

Дивинский счастливыми глазами глядел на Пашу.

Тихон принёс прибор и бокал и по знаку княжны удалился. Дивинский остался наедине с Пашей. Она сама налила ему вина и пригубила его. Они ели с одной тарелки, смеялись, о чём‑то говорили и забыли обо всём в мире. Чем‑то далёким казались Дивинскому и его поездка, и Анна, и те важные вести, с которыми он так спешил к Григорию Дмитриевичу. Всё это было для него сейчас не важно. Важно было для него только его собственное чувство, первый поцелуй, эти минуты наедине, это дорогое лицо, эти глаза, волосы, тонкие руки… Не было ни прошлого, ни будущего.

Бесконечной нежностью светилось это дорогое лицо, на которое он не мог налюбоваться. Это были минуты, когда раскрылись их сердца, и вольные, счастливые, томные слова текли, как ручей. Они говорили, и им всё казалось, что осталось сказать бесконечно много и что никогда они не выскажут всей души…

Сколько прошло времени… Час, два — никто из них не мог бы сказать. — Удивлённый князь остановился на пороге, поражённый необычайной картиной. За маленьким столиком рядом с Дивинским сидела весёлая и оживлённая Паша, перед ней стоял бокал вина, Дивинский что‑то с жаром говорил.

— Ай да дочь! — воскликнул весело Григорий Дмитриевич. — А ты, Федька, с луны, что ли, свалился?

При звуке голоса князя Фёдор Никитич так стремительно вскочил с места, что чуть не опрокинул столик. Паша тоже встала, открытым взором глядя на отца.

— Князь Григорий Дмитриевич! — взволнованно произнёс Дивинский. — Я привёз важные вести!..

— Батюшка! — воскликнула Паша, бросаясь к отцу и крепко обнимая его.

— Ах ты! — произнёс князь, целуя дочь. — Оставь, потом, потом, — добавил он, ласково отстраняя её. — Вижу уж, знаю… Ну, иди к себе, а мы с Фёдором Никитичем посчитаемся. А тебе ужо попадёт…

— Отец, он всё скажет, — тихо и серьёзно произнесла Паша.

— Ладно, ладно, ступай, — сказал князь.

Паша радостно улыбнулась Дивинскому и вышла из залы.

— Ну, что, говори, — нетерпеливо начал Юсупов. — Это потом… — и он махнул рукой вслед ушедшей дочери.

Он подошёл к столу и один за другим выпил два бокала вина. Казалось, его нисколько не удивила такая близость его дочери к Фёдору Никитичу.

— Когда ты приехал? — спросил он.

— Мы приехали сегодня днём, — смущённо ответил Дивинский.

— Кто?

— Я, генерал Михаил Иваныч, да Сумарокова привезли.

Григорий Дмитриевич нахмурился.

— Генерал привёз подлинные кондиции, — продолжал Дивинский, — а Сумарокова захватили под Митавой.

Дивинский подробно рассказал о всём происшедшем в Митаве, о допросе Сумарокова, который признался, что его отправил в Митаву граф Павел Иваныч, дабы прежде всех оповестить императрицу об её избрани и действиях Верховного Совета. Василь Лукич и распорядился после допроса отправить его в Москву, в Верховный Совет. Кроме того, по-видимому, был от кого‑то ещё гонец. Но его не успели поймать, и Василь Лукич писал произвести о сём строжайшее расследование. А сейчас Дмитрий Михайлыч приглашал князя Григория Дмитриевича приехать к нему. В ночь будут допрашивать Сумарокова и обсуждать, что делать.

Князь Григорий Дмитриевич молча выслушал Дивинского.

— Так подлинные кондиции здесь? — спросил он.

— Генерал передал их Дмитрию Михайлычу, — ответил Дивинский.

— Ну, слава Богу, — поднимаясь во весь рост, произнёс Юсупов. — Пора! А Ягужинский!.. Ну, что, с ним мы теперь справимся! — закончил он, и его лицо приняло жестокое, страшное выражение. Глаза загорелись, широкие ноздри раздулись.

— Не время щадить врагов, — снова начал он. — Их много, ой как много!.. Дадим же им кровавый урок! Вспомним Петра Алексеевича. Тот никого не пощадил бы для блага отечества!

Князь тяжёлой поступью заходил по комнате, изредка останавливаясь, чтобы выпить бокал вина, до которого был великий охотник. Глядя на его грозное лицо, Дивинский не смел нарушить молчания. Но вдруг лицо князя просветлело и сразу стало добрым и ласковым.

— А ты, ферлакур, что здесь напевал Паше[41]? — спросил он, останавливаясь перед Дивинским и глядя на него смеющимися глазами.

Несмотря на ласковый тон его слов, Дивинский оробел.

— Князь, — дрожащим голосом начал он. — В последний год вы заменили мне отца… Я вечно благодарен вам, я бы… я… хотел бы стать вашим сыном…

Он взволнованно замолчал. Князь уже не смеялся. Он серьёзно и задумчиво смотрел на стоящего перед ним с опущенными глазами Фёдора Никитича.

— Да, — медленно начал он. — Я давно видел, что слюбились вы. Я видел это, может, раньше, чем вы сами про то узнали. И по тому как я относился к тебе, ты должен понять, что не я помешаю вашему счастью.

Дивинский сделал к нему движение.

— Постой, — остановил его князь. — Ты честный и смелый офицер и дворянин… Я готов назвать тебя своим сыном. Но, говорю тебе, повремени! Смутно теперь, и болит моё сердце. Рано торжествовать ещё победу. Подожди, и когда мы отпразднуем победу, — Паша твоя! Вот тебе рука моя.

Дивинский крепко пожал протянутую руку. Князь обнял его и поцеловал.

— Ты хороший офицер. Исполни же до конца свой долг. Ну, теперь иди, отдыхай. Отдохну к я часок, а там пойду к Дмитрию Михайлычу. Ты ночуй у меня.

Это был счастливейший день в жизни Фёдора Никитича.

V

Был ранний час, и на улице ещё царила тьма. Просторный кабинет Ягужинского был ярко освещён многочисленными свечами. За столом сидел Кротков и разбирая бумаги.

Накануне, поздно вечером, из Верховного Совета была получена повестка, приглашавшая графа Павла Ивановича к девяти часам утра в большой кремлёвский дворец на собрание. Какое собрание — в повестке не было указано. На всякий случай Семён Петрович, всегда аккуратный, подобрал бумаги, касавшиеся последних распоряжений, отданных Верховным Советом графу. Верховный Совет возложил на Ягужинского предварительные подготовления к предстоящему погребению покойного императора, заготовку траурных карет, устройство гробницы, выработку в общих чертах церемониала погребения соответственно бывшим «прискорбным оказиям» и другие столь же несложные, но хлопотливые дела.