Надежда Мельникова – Учитель моей дочери (страница 33)

— Маш, прекрати, — выдыхаю шепотом, не хочу разрыдаться. — Хватит, он имеет право не хотеть детей. Люди в принципе не обязаны хотеть детей. А то, что мой мир рухнул, — так он ведь никогда ничего не обещал. Всё честно.

— Тогда надо было три резинки надевать, а то и четыре, раз не хотел!? Вазэктомию сделать, отрезать себе яйца!

— Мне тоже стоило думать головой.

Подруга громко вздыхает, а я не даю ей сказать ещё что-то, хватит, мне и так больно.

— Маш, мне надо дочку вести в школу, прости, пожалуйста.

— Это ты меня прости, Оль, очень переживаю за тебя. Пока.

— Пока.

Чтобы не тошнило так сильно, я засовываю в рот кусочек лимона. Выходим из квартиры. Маргаритка привычно отдаёт мне рюкзак и спортивную форму, у меня ещё своя сумка, в итоге получается довольно тяжело. На часах семь тридцать. На улице ещё совсем темно, зимой светлеет поздно. Выпал снег, ещё и скользко. Не хватало упасть и сломать что-нибудь...

Но, когда мы с дочерью выходим из подъезда, на лавке сидит Тихонов. Он опёрся руками на колени и смотрит в землю, трёт ладони, ломая пальцы. Сегодня он как будто менее ухоженный и даже растрепанный.

— Здравствуйте, — произносит Маргаритка и проходит мимо.

А мы не здороваемся, смотрим друг другу в глаза. Я свои отвожу, потому что с этого всё началось и это просто невыносимо. Лёша рывком встает с лавки.

— Давай помогу. — Тянет руки к вещам.

— Спасибо, но мне нетяжело. Это всего лишь школьный рюкзак.

Но он всё равно забирает у меня все сумки. Я стараюсь не смотреть ему в глаза, потому что всё ещё люблю. Знаю, что он делает и зачем сегодня с утра пришел сюда. Лёшу замучила совесть. Он вообще, несмотря на темперамент и страстность, довольно совестливый человек. И помочь случайно залетевшей любовнице — это правильно. Опять хочется плакать.

— Как ты себя чувствуешь? — тихо спрашивает Тихонов.

Маргаритка убежала вперед, лазит по кучам снега, как ни в чем не бывало катается в комбинезоне по скользким насыпям. Она ничего не знает. А я не могу, просто не могу на него смотреть. Слёзы душат меня, и слова даются с трудом. Надо было остановиться с самого начала. У этой истории не могло быть счастливого конца.

— Ну зачем ты пришёл?

— Пришёл узнать, как ты себя чувствуешь.

— Я нормально себя чувствую. Всё в порядке.

Мы разговариваем шёпотом, как будто нас могут услышать. На самом деле, кроме нас самих, поблизости никого нет. Не хочу делиться своими ощущениями, не желаю ему рассказывать, что уже видела крохотный плод на экране монитора. И у него или у неё уже забилось сердце.

Сглатываю, пытаясь избавиться от комка в горле.

— Оль, я не хотел расставаться с тобой, я просто не хочу детей.

— Я понимаю.

Даже не заметила, что мы уже пришли к школе. На крыльце забираю у него вещи. Он так и стоит на ступеньку ниже. Вскользь смотрю в серые глаза. Они всё такие же красивые, только теперь этого чертовски мало.

— Оль, я скучаю по тебе.

Странно, но его слова по-прежнему действуют на меня, от них по коже бегут мурашки, но я стараюсь об этом не думать. Ко мне жмётся дочка и, просовывая ладошку в мою руку, тянет к школе.

И я молча иду за ней.

— Первый аборт? — спрашивает размалёванная девица на кровати у окна. Она смотрится в блестящее ручное зеркальце, чмокая губами и поправляя помаду. Я не слишком понимаю, зачем она ей здесь, но, кивнув, молча отворачиваюсь к своей тумбе.

— Правильно делаешь. Если ребенок нежеланный и мужик его не хочет, то и нечего рожать.

— Может, я по показаниям, — зачем-то спорю с ней.

— По показаниям совсем с другим лицом сюда приходят. Знаешь хоть, от кого залетела?

Киваю.

— Ну и в жопу тогда. И его, и продолжение его рода. Всё верно делаешь. Мучиться только потом с нелюбимым сыном или дочерью, а уж если природа плюнет в лицо и похожий на козла-отца ребенок родится, то вообще зашквар — любуйся потом на придурка всю жизнь, называется. У меня вот седьмая по счету беременность уже, и я не жалею.

Меньше всего я хочу разговаривать, меня привычно тошнит. К тому же в поликлинике сказали прийти натощак, но в больнице что-то случилось, и теперь меня возьмут на операцию только завтра. А до завтрака ещё два часа, надо бы спуститься в буфет и купить хоть вафель каких пожевать.

Но кружится голова и шевелиться совсем не хочется. Я сбрасываю тапки и ложусь на постель. Закрываю глаза. Маргаритка осталась сегодня с сестрой, она плакала, когда узнала, что мама идёт в больницу. Я едва её успокоила. А вот Лерка орала, хоть и согласилась присмотреть за дочерью, лупила по ушам так, что мне стало ещё дурнее. Она повторяла снова и снова, что какой надо было быть дурой, чтобы залететь от хер знает кого. Причитала, что он тоже кобель хорош, не мог натянуть резинку и поступить как мужик. В общем, после встречи с сестрой захотелось повеситься и останавливало только наличие Маргариты.

А сейчас я лежу на больничной койке, плотно закрыв глаза. И хочу лишь одного: чтобы всё это поскорее закончилось.

— Хочешь яблочко?

Я приоткрываю правый глаз, надо мной стоит молоденькая девушка, она разрезала фрукт на дольки и решила меня угостить.

— Мы с любимым в универе учимся, я бы никогда не стала, ну это… Убивать своего ребёнка, но у меня яичники были застужены в том месяце, я принимала антибиотики. А тут бац, и резинка порвалась. Ну куда мне? Рано ещё, да и не хочется после таблеток, вдруг урод какой, не дай бог.

— Урод — твой парень, отправивший тебя на аборт, — ржёт женщина с седьмой беременностью.

— Спасибо. — Беру яблоко и тут же запихиваю в рот, кислое — мне как раз кстати.

— Не обращай внимания, она невоспитанная и грубая, — переходит на шёпот девушка и возвращается на свою кровать у тумбы в углу.

В больнице все всегда о себе рассказывают, как будто кто-то их об этом просит. В итоге за несколько дней ты доверху наполняешься негативом и искромётными историями о чужих болячках.

Но мне всё равно. Я страдаю. Несмотря на мою просьбу о расставании, Тихонов никуда не делся. Он всё так же маячит перед лицом. Звонит, пишет. Встречает и провожает нас с Маргаритой.

В один из дней снова сцепился с Иваном, который пытался со мной о чем-то поговорить. Эти двое утомили меня настолько, что я просто закрыла дверь, оставив их наедине.

Учитель всё время оказывается рядом, когда меня вызывают в школу по комитетским делам или нуждам класса. Постоянно пытается подвезти, всучить какие-то продукты. Заказывает доставку еды и даже сидит под окнами. В общем, не даёт прохода. Я ничего ему не рассказываю о своей беременности. Какая, в самом деле, разница, если Тихонов не хочет этого ребёнка?

Но при всём при этом он как будто чувствует и умудряется звонить в самые важные для меня моменты:

— Привет. Маргарита не пришла в школу, дома вас тоже нет. Я волнуюсь. С вами всё в порядке?

Зачем я только подняла трубку, теперь придётся с ним разговаривать. С каждым разом мне всё сложнее.

Все в палате как будто нарочно начинают делать свои дела тише, прислушиваясь.

— Я уехала в командировку, а дочь у сестры.

— Ты в порядке? Ты ни разу не ездила в командировку.

— Лёша, когда люди расстаются, — сползаю я с постели и выхожу в коридор, — они перестают общаться и спрашивать друг друга о самочувствии, настроении и о том, где они и чем занимаются.

— Я с тобой не расставался, Оль, и не собираюсь. Ты хочешь знать, где я? Я нигде. Я не хочу никуда и ни с кем. Я хочу быть с тобой. Меня ничего не радует без тебя.

Усмехнувшись, вздыхаю.

— Мы ходим по кругу, Лёш, только мучаем друг друга, я вешаю трубку.

— Оля, я виноват. Я не спорю, мне стоило быть аккуратнее, я обязан был удостовериться, до того, как… Но, мать твою, я потерял от тебя голову и теперь расплачиваюсь за это.

— Тебя хоть раз бросали, Лёш?

— Нет.

— Ну вот поэтому тебя так корёжит.

— Оля, это неправда!

— Правда, Лёш, чистая правда. Все люди так устроены.

Теперь вздыхает он.

А я начинаю плакать. Тихо, бесшумно, чтобы он не понял. Стою и подпираю холодную больничную стену лбом, сотрясаясь в рыданиях.

— Но я не хочу терять тебя, Оль, не хочу, чтобы мы были врозь. Нам обоим только хуже от этого. Ну разве ты не видишь, как я к тебе отношусь? — пауза. — Я люблю тебя, Оль.