Надежда Мельникова – Строгий профессор (страница 24)
— Я бы нашел куда всунуть, но раз уж ты сам затронул эту тему, профессор, как обстоят дела с юной любительницей знаний?
— Она отлично выступила с докладом, я горжусь ею. Мои коллеги оценили нашу совместную работу, оставив множество положительных отзывов.
— То есть ты всё ещё не трахнул её?
— Макарий, выбирай, пожалуйста, выражения. Наташа, конечно, современная девушка и открыта в своих желаниях, но достойна большего, чем …
— Чем ты?
— Чем я.
— Пригласил, значится, её на концерт для гобоя ре-минор, а она сбежала на местную Керчинскую дискотеку?
Вздыхаю.
— Макарий, твоё скудное представление об интересах высокоинтеллектуальной общественности оставляет желать лучшего.
— Значит, всё-таки концерт номер два для цимбал с оркестром.
— Не пойму, что тебе сделали цимбалы?
— Они смешные и усыпляют моего младшего, так что в какой-то мере я без ума от цимбал.
— Ты просто не разбираешься в музыке, твой плебейский вкус ограничивается грохотом и бесконечным повторением одной и той же строчки в течение пяти минут, — вздыхаю, вглядываясь в толпу студентов внизу.
— Что-то ты кислый, Роман Романович.
— Лучше бы я вернулся на кафедру и поработал над своей монографией, — смотрю на часы, а там уже перевалило за половину одиннадцатого.
— А позвонить и поинтересоваться причиной, почему барышня игнорирует твою интеллектуальную тушу, ты, конечно же, не догадался?
И откуда только он всё знает?
— Спокойной ночи, Макарий.
— И вообще, подари ей шоколадку, маленькие любят сладкое.
Усмехнувшись, заканчиваю разговор и выбираю в списке контактов Наташин номер. Чувствую неуместное волнение. Поддаюсь этой слабости снова и снова, как будто самому едва исполнилось восемнадцать. Она сразу же берет трубку, и мой рассудок моментально мутнеет. Все уговоры и доводы, озвученные ранее, летят к черту.
— Роман Романович, — голос моей студентки звучит хрипло и как будто чуждо ей самой.
Напрягаюсь.
— Роман Романович, я, кажется, чем-то отравилась в дороге. Простите меня, пожалуйста.
Глава 12. Если бы я хотел быть врачом, я бы стал врачом
Я останавливаюсь у комнаты Наташи. Решительно постучавшись, жду в коридоре. Хорошо зная последствия различных пищевых отравлений, нервничаю, волнуюсь за свою студентку. Едва сдерживая напряжение, провожу ладонью по волосам. Отвернувшись от наводнивших коридор студентов и засунув руки в карманы брюк, фокусирую взгляд на дверной ручке. Она блестящая, гладкая, но не слишком новая, с потертостями.
Мимо спешат постояльцы пансионата — дискотека планируется в этом корпусе — со многими я знаком лично. Кто-то здоровается, другие так увлечены друг другом, что не обращают на меня внимания. Слышны грохочущая музыка, болтовня и громкие разговоры. Такое ощущение, что праздник будет длиться целую ночь. Мне интересно, как эти люди завтра утром планируют участвовать в интеллектуальной игре «Что? Где? Когда?». Они ведь уснут во время мероприятия. В прямом смысле дадут храпака, подыскивая в гудящих похмельем головах ответы на каверзные вопросы преподавателей. Это будет полное фиаско.
Кивнув очередной партии студентов, опускаю голову. Ничего противозаконного не делаю, но такое ощущение, что вот-вот совершу преступление.
Дверь открывает та самая девушка, с которой я поселил свою студентку. Наташину соседку мне рекомендовали как жутко начитанную и спокойную особу, интересующуюся исключительно учебой. Но сейчас на девчонке дико обтягивающее серебристое платье с переливами, а на голове сумасшедший пучок волос. Хочется попросить её переодеться, но я заставляю себя улыбнуться.
— Хорошо, что вы пришли, Роман Романович. Мне пора на праздник, а ваша студентка…
— Не пускай его! Пожалуйста, что угодно, торт тебе куплю, только не пускай его! — слышится умирающий возглас, а потом звук, напоминающий слив в унитазе.
— Я разберусь. — Делаю решительный шаг в комнату, меняясь с «блестящей» студенткой местами.
— Местный врач приходил, ей выписали лекарства, бумажка на столике лежит. В аптеку я уже сходила, но лучше бы присмотреть за Наташей, мало ли что.
— Держи. — Подаю ей ключи от своего номера. — Ночевать иди в мою комнату в преподавательским корпусе, на брелоке есть номер. Я буду присматривать за ней, если что, вызову скорую помощь.
— Хорошо.
Как только я услышал, что Наташе стало плохо, даже задумываться не стал о том, что именно должен делать. Мигом направился в студенческий корпус, по дороге вспоминая всё то, что знаю о пищевых отравлениях. Словно мантру повторял одно и то же: промыть желудок содовым раствором и вызвать рвоту, дать пострадавшему обволакивающие средства, абсорбенты, если хуже — доставить в больницу.
Некстати вспомнилась Лиля, она тогда тоже отравилась. Съела несколько кусочков арбуза, наполненных под завязку нитратами. Точную причину так и не определили, возможно, компот слишком долго стоял на плите, копченую скумбрию упаковали не очень-то добросовестно или на пачке творога кто-то поселился, активно размножаясь.
В тот день я тоже переживал. Наверное, даже сильнее, чем сейчас, ведь Иванова моложе, её организм крепче. А тогда я вначале обрадовался. Подумал, что моя невеста беременна, а потом, когда не удалось остановить рвоту, а температура почти не сбивалась, стало понятно, что нам срочно нужно в инфекционную больницу.
Лилю еле откачали. А у меня с тех пор к подобным критическим ситуациям повышенная чувствительность. Поэтому и настрой крайне решительный, можно сказать, я намерен немедленно эвакуировать Иванову в больницу, чтобы не случилось чего пострашнее.
— Не пускай его! — в очередной раз слышится из санузла, но так печально и трогательно, будто Наташа решила исполнить партию умирающего лебедя.
Но та, кому она это кричит, давно ускакала на встречу судьбе, очевидно, сорвавшись с цепи. У правильных девочек так бывает. «Блестящая» девица упорхнула, не задумываясь.
И вот я уже внутри комнаты. Увидев Иванову, изрядно напрягаюсь, но быстро беру себя в руки.
Наташа лежит на полу, приобняв керамическую ножку унитаза. Не скажу, что подобное явление вызывает у меня неприятное ощущение вроде омерзения, отвращения или ещё чего-то такого. Скорее, желание спасти, откачать девчонку, избавив от мучений. И пока я вожусь со шнурками туфель, пытаясь снять обувь, Наташу ещё раз выворачивает.
— Роман Романович, — кашляет, вытирая рот, — уйдите сейчас же, я не хочу, чтобы вы видели меня такой! Не для этого я терпела депиляцию воском, чтобы так бездарно всё про… уничтожить! Убирайтесь сейчас же, я вас умоляю. — Швыряет она в меня рулоном туалетной бумаги. — Найдите себе более достойное занятие, чем наблюдать, как я обнимаю унитаз.
Иванова остается верна себе и даже в тяжелом состоянии заставляет меня улыбаться. Глупенькая, это восемнадцатилетнего мальчишку может испугать чужая болезнь. Мне тридцать шесть, и я знаю, что наше тело не совершенный механизм и иногда люди болеют.
Закатываю рукава и, присев на корточки, пытаюсь оттянуть её от горшка и положить на постель, так, чтобы она отдыхала. К тому же по полу тянет сквозняком. Не хватало простыть. К сожалению, своего транспорта у меня здесь нет, поэтому придётся вызвать скорую.
— Наташа мы едем в больницу, тебе промоют желудок и окажут всю необходимую помощь. Здесь оставаться опасно.
— Я пью соленую хрень, любезно подаренную мне врачом. — Приподнимает она трëхлитровую банку, которую всё это время обнимала другой рукой.
Поначалу я этого не заметил.
— Знаете, Роман Романович, оказывается, в этом богом забытом месте есть медпункт. Там мне измерили температуру электронным градусником. Чудеса, не находите, господин профессор? В этом захолустье есть электронный градусник! Вот уж чего не ожидала!
— Наташа, у нас мало времени!
Я вновь пытаюсь оттащить её от горшка, но она будто приклеена к нему.
— Знаю, Роман Романович, вы стремительно стареете! У нас двоих действительно мало времени. Но я всё понимаю. Думаю, даже в семьдесят пять вы дадите фору многим мужчинам своего возраста.
Не могу сдержать улыбку. Нашла время шутить, в самом деле.
— Представляете, Паньков нарвал для Барановой цветы на клумбе и чуть не загремел на двенадцать суток.
— Это совершенно немыслимо и недопустимо, как вообще можно было до такого додуматься? — Занимаюсь я её волосами, убирая их с лица.
— Иногда мне кажется, Роман Романович, что вы сразу же родились профессором. Прям вот так — в костюме и с методичкой о формировании монументально-исторического, — кашель, — стиля литературы. Погодите. — Она пьет из банки. — Я стараюсь не терять оптимизма, в конце концов, всё, что ни делается, всё к лучшему.
— А если судороги вплоть до потери сознания?
— Ай нет! — Помогаю обнять себя, кладу руку на шею, приподымаясь. — Не драматизируйте, мой дорогой профессор. А то у вас, знаете, как в знаменитой истории «Горе от ума». Слишком много знаете и всего этого научно-документально опасаетесь.
Я выдираю из рук студентки банку, ставлю на пол, подхватываю девушку и несу на кровать. Там аккуратно кладу её на подушки и, развернувшись к подоконнику, вытряхиваю из горшка цветок, ставлю его на пол рядом с её головой.
— Ого, а вы дерзкий, профессор! Вот уж не ожидала. Вот так вот нарушаете ради меня! Мне казалось, вы пойдёте искать тазик среди персонала. Что горничной скажете? — По всему видно, что она едва сдерживает рвотные позывы.