Надежда Мельникова – Строгий профессор (страница 19)

— Есть что-нибудь более существенное, чем эти мультяшные зубочистки?

Мне приятно, что все хвалят Наташу, я словно бы вырос немного и стал сильнее. Так ощутимо радостно от мысли, что она лучше всех остальных. Разглядываю стол и, наткнувшись на тарталетки с салатом, выбираю именно их, тянусь, но, почувствовав на себе чей-то взгляд, оборачиваюсь. В проеме двери, улыбаясь, стоит и смотрит на меня Иванова. Она красавица: сегодня на ней строгая черная юбка по колено, туфли в тон, белая блузка, волосы уложены в красивую косу. Кажется, это называется «колосок», но точно не уверен. Напоминает хвост дракона. Мы непростительно долго смотрим друг на друга. Милая и очень нежная Наташа, кивнув, исчезает, а я чувствую, как в груди быстро бьётся сердце. Хочется схватить её в охапку и утащить куда-нибудь на природу, к холодному морю, на песчаный пляж. Выкинуть пиджак, подвернуть брюки, закатать рубашку и просто прогуляться по ледяному песку, чтобы море ласкало ступни, заставляя подскакивать от холода, а губы жгло горячими поцелуями моей юной студентки. Смех Ивановой, её нежные улыбки. Я бы грел её, прижав к своей груди, а она бы хихикала, поддаваясь каждому моему движению. Этот романтический бред лезет из меня сам собой. Откуда только взялась вся эта чертовщина?  Чем чаще я вижу Иванову, тем сильнее мне хочется всякой нелепой дури, которую, казалось, я оставил в далёкой юности.  От мысли, что мы могли бы остаться наедине и порадоваться успеху только вдвоём, в груди снова разрастается тепло.

Едва не уронив тарелку с тарталетками и будто очнувшись, я сжимаю её крепче, сосредоточившись на ломтиках ветчины. У студентов свой фуршет, попроще, а преподавателям выделили эту просторную, заставленную столами с более дорогими закусками комнату. Жаль, что я не могу приблизиться к Наташе немедленно, я бы хотел поговорить с ней, похвалить её. Сейчас это неуместно, выберу момент и подойду к ней немного позже. Она умничка.

Вчера я буквально вырубился, а утром чуть не проспал. Едва успел собраться на семинар и увидел её только за трибуной у микрофона. И обалдел от того, насколько она умна, сообразительна и хороша.

— А мой лентяй всё перепутал, — напоминает о себе Баранова, привлекая моё внимание чуть хрипловатым низким голосом.

Согласен с Барановой, Паньков был ужасен.

— Ничего, в следующий раз получится лучше, — поддерживаю коллегу, хотя, честно говоря, этот пацан меня раздражает.

Слишком часто он крутится рядом с моей девочкой.

Я всё ещё помню её дикое сообщение о том комплекте нижнего белья, который, по её словам, она купила, чтобы лишиться девственности с каким-то мальчишкой. А что, если это случится в пансионате? Здесь нет мамы, комнаты вполне подходящие, а слюна у него на мою студентку ручьём течёт.

Уверен, его совесть не замучает: запрыгнет на мою Наташу в секунду и даже не позаботится о том, что ей может быть больно.

— Рома, ты что творишь? Ты весь перепачкался!

Ко мне кидается Баранова, начиная салфетками стирать с брюк салат из тарталетки: оказывается, думая об Ивановой, я сжал её так сильно, что салат потëк на одежду.

— Нормально, просто задумался.

Баранова активно чистит мои брюки. Я пытаюсь отстраниться, а она липнет сильнее.

— Хочешь, хохму расскажу? Твоя студентка совсем не промах. Это с виду она такая милая и невинная. Особо не красится. А сама-то — девочка-огонь. Я тоже была зажигалочкой в её годы. Как вспомню, что мы творили! — хохочет Баранова. — Так вот, ближе к делу. Мне её соседка по комнате поведала. Она ведь сегодня уже в номере не ночевала, пришла в четыре утра, вся такая взлохмаченная, папками и листами с докладом прикрываясь.

Не могу ничего ответить, до хруста в зубах сжав челюсти. Я уже и так всё понял. Моя глупая, юная, моя дурочка. Ну как так? Слишком эмоциональная, вспыльчивая, порывистая. Ну зачем?

— А я сразу всё узнала. Представляешь, у Панькова моего в номере была. Повеселились, наверное, на славу и задорно. Только твоей вон на пользу пошёл массаж внутренних органов, а мой оболтус провалил выступление.

— Хватит уже тереть! — Зло вырываю брючину из цепких лап англичанки и сую ей в руки тарелку. — Пойду переоденусь. Эти брюки безнадёжно испорчены.

— Да не злись ты, Романович. Ну подумаешь — брюки!? Это же тряпка по сути. Нормально вроде зарабатываешь: профессор, завкафедры. Купишь новые, — смеётся Баранова мне в спину.

А я не в ту дверь от злости тыкаюсь, выход путаю, спускаюсь вниз по лестнице. В глазах темнеет, и от гнева в икрах начинаются судороги.

Наташа

Я так хотела, чтобы он гордился мной. Вызубрила до такой степени, что ночью разбуди — вскочу и как гимн государства выдам, с рукой, прижатой к левой половине груди.

— Смогу и справлюсь! — Сжимала я доклад, ласково потирая бумагу пальчиками.

Можно сказать, все эти недели я бредила этим выступлением. Изучала дополнительный материал, копалась в теме, насмотрелась видеороликов. Мечтала, чтобы мой профессор восхитился мной, сотню раз представляла, как Заболоцкий аплодирует моему выступлению, улыбаясь и одобрительно кивая.

Мы с Паньковым до четырёх утра зубрили, рассказывая друг другу свой материал по очереди. Он задавал мне каверзные вопросы, а я гоняла его по оглавлению.

Поспав три с половиной часа, я была злой и напряжённой, но готовой, как боксер перед самым главным спаррингом в своей жизни. Что я чувствовала, выходя к микрофону? Будто шла по длинному деревянному брусу. Конечно, некоторый дискомфорт, по сравнению с прогулкой по мостовой, был, но я делала это без труда.

Пока не увидела профессора.

Красивого, умного, сильного мужчину своей мечты. Его глаза, полные надежд, смотрели только на меня, не отрываясь. И я задохнулась, мне вдруг показалась, что этот самый брус кто-то закрепил на уровне второго этажа. Вероятность того, что я могла грохнуться или убиться, была очень большой. Брус не стал тоньше и его края не сделались скользкими. Просто появилась опасность падения в глазах профессора, и я почувствовала страх.

Страх разочаровать человека, от которого моё сердце заходится в сладком томлении, даже когда он просто смотрит на меня. И я как-то собралась, поднатужилась и выдала отличный результат.

И он улыбался, смотрел на меня с восхищением и гордостью, как на прыгунью с шестом, взявшую высоту четыре сорок. А потом вдруг обозлился на награждении…

Я вообще не поняла, как это вышло. Что за зверь напал на моего профессора между фуршетом и торжественным моментом вручения Ивановой грамоты?

Мой триумф превратился в размазанный по чашке кисель, а на фото победителей кустились мои хмурые брови домиком.

Заболоцкий даже не взглянул на меня — встал и ушёл, сопровождаемый своей прилипалой Барановой.

Совсем расстроилась. Ради чего я так мучилась? Чтобы его кислую рожу наблюдать или любоваться, как он со своей англичанкой трëтся? Разлюбезный профессор верно думает, что я совсем глупая и не заметила, как он всю её провизию в автобусе умял, будто с голодного края вырвался. Ну и к черту, найду себе помоложе и покрасивее. Больше никакой правильности: откладываю строгий прикид, в котором выступала, и для дальнейшего мероприятия подбираю короткую кожаную курточку и тугую, ничего не прикрывающую джинсовую юбку.

Нас приглашают на запуск в небо воздушных шаров с символикой мероприятия. И я, широко улыбаясь, беру под ручку Панькова. Хватит уже предлагать себя и бегать за ним как на поводочке. Я его сюда пригласила, ну ладно, не совсем пригласила, скорее, лёгким шантажом заставила приехать, но он мог быть настойчивее и отказаться.  А после он даже не подошел ко мне, как будто мы чужие люди. Да он вообще ни разу не заговорил со мной в Керчи. Преподаватель обязан общаться со своим студентом! Это же его работа, его доклад!? Как вообще можно так игнорировать победившего ученика?!

Роман Романович  даже не поворачивается в мою сторону, а если и смотрит, то, что называется, «волком», будто я его родную маму в плен продала на турецко-иракской границе. Я для кого, блин, так старалась? Для его затылка, что ли?

Дурацкая пафосная показуха проходит возле корпуса преподавателей и, сжав руки в кулачки, а заодно и куртку Панькова, который, к слову, тоже влюблен в Баранову, я любуюсь очередной семейной идиллией.

Баранова что-то втирает моему профессору, вместе они пялятся в небо, провожая стайку ярких шариков, а мой Заболоцкий во время разговора просто берёт и кладет руку на её талию.

У меня тут же разыгрываются: подагра, ревматизм, мигрень, а от ревности и зависти пухнет печенка. Мой мозг обычно не устаёт подкидывать мне всевозможные идеи, но сейчас он словно отключился. Задача только одна — убить сучку!

— Роман Романович, мне нужно срочно с вами поговорить. — Дëргаю его за локоть, пробравшись сквозь толпу студентов и преподавателей.

Все они задрали головы вверх, улюлюкают и хлопают, никто на нас внимания не обращает, кроме Барановой, естественно.

— Иванова, дай своему преподавателю возможность отдохнуть. Нехорошо перебивать старших.

Я смотрю на неё исподлобья. То, что ты старше, милочка, видно невооруженным глазом, клешни свои от него убери, иначе засуну их в измельчитель для костей, я такой в столовой видела. Это я, конечно, про себя. Вслух-то я такое никогда не выдам, несмотря на напускную храбрость.