Надежда Мельникова – Строгий профессор (страница 15)
— Тогда, Наташ, тебе лучше обуться, накинуть куртку и пойти домой. Время уже позднее, мама будет волноваться. Я подвезу тебя к подъезду, постараюсь как можно ближе, потому что носки твои явно испорчены, придется надеть кроссовки без них.
И тут Иванова начинает злиться, я прям вижу, как она закипает: дышит тяжело, поднимает свои кроссовки, резко натягивает на ноги, перегибается через сиденье, стремительно рванув свою куртку.
— Что плохого в том, чтобы не трахаться со своими одногруппниками, а ждать кого-то особенного? — выпаливает она, покраснев и окончательно расстроившись.
Такое юное, вспыльчивое создание. Эти перепады настроения: от слёз до радости, от умиления до гнева. Взрослые люди ведут себя по-другому. Они скрывают эмоции, взвешивая риски.
— Я хочу вас, вы хотите меня, в чём проблема, дорогой профессор?! Я совершеннолетняя, я сама могу выбрать, с кем будет мой первый раз!
— Наташа, я не могу взять на себя такую ответственность. Это неправильно. Ты ещё встретишь парня своего возраста, с которым у тебя вспыхнут чувства, и ты будешь жалеть, что не сохранила себя для него, а поддалась гормональному взрыву с первым попавшимся бородатым мужиком.
Иванова, не дожидаясь пока я подвезу её ближе к подъезду, со злостью толкает дверь машины и шагает в дождливый тёмный вечер.
— Вы именно тот, кем я назвала вас в открытке, Роман Романович. Вы самый настоящий трус! — Затем с силой хлопает дверью.
Глава 8. Фотография как искусство
Сегодня на заседание нашей кафедры приглашены студенты первого, второго и третьего курсов, имеющие много пропусков. Весь коллектив: я, доцент Петренко, преподаватели Пыльникова и Баранова, а также другие сотрудники кафедры — слушаем оправдания студентов о причинах пропусков занятий и невыполнения учебных планов по изучаемым дисциплинам. Проводим с ними воспитательную беседу.
Студенты отвечают на заданные вопросы, касающиеся учебного процесса. Доцент замечает, что некоторые личности нарушают дисциплину — во время занятий принимают пищу, говорят по мобильному телефону, не реагируют на замечания.
Пыльникова отмечает отдельных студентов, которые имеют больше двадцати часов пропусков по неуважительным причинам. Баранова же выделяет учащихся, которые неправильно реагируют на замечания преподавателей и вступают с ними в пререкания, мешают вести занятия, некоторые из вызванных на заседание кафедры студентов несвоевременно сдают курсовые и контрольные работы — нарушают график учебного процесса. Информация о пропусках занятий доведена до родителей, которые с благодарностью отреагировали на извещение о посещаемости университета их детьми.
Обычное заседание, рутинная, но необходимая работа.
И в тот момент, когда я, как заведующий кафедрой, решаю вынести замечание и предупредить вышеуказанных студентов, что при повторном вызове их на заседание, коллектив преподавателей будет ходатайствовать перед руководством университета об объявлении им выговора, а в дальнейшем об отчислении, мне на телефон приходит сообщение.
Я зависаю на половине фразы, потому что это не просто сообщение. В один из мессенджеров загружена фотография. А номер отправителя и иконка с изображением принадлежат моей студентке Ивановой. Конечно, я не стал удалять или вносить её номер в чёрный список. Подобными вещами занимаются дети, а не взрослые люди, которые в состоянии просто не ответить на звонок или с достоинством проигнорировать сообщение.
Вот только желание посмотреть, что же там за фотография, заставляет сердце судорожно и часто ворочаться в груди. Конечно же, я не забыл наш последний разговор в моей машине, оскорбился её словами, злюсь на истерику и скандальное поведение, но между тем постоянно думаю о своей студентке, прокручивая в голове нашу ссору множество раз, и каждый из них убеждаясь, что поступил правильно.
Пыльникова, подметив моё замешательство, перехватывает инициативу, активно поучая студентов, а я, сдерживая дыхание и приподняв мобильный так, чтобы никто не мог увидеть, что изображено на экране, открываю её сообщение.
«Доброе утро, дорогой профессор. Купила несколько комплектов нижнего белья. Как думаете, профессор, какой из них лучше надеть, чтобы лишиться девственности с моим сверстником?»
Дальше прикреплена фотография. На снимке Иванова делает сэлфи перед зеркалом. Держит телефон на уровне лица, а ниже… На ней только комплект нежно-розового кружевного белья. Крохотные трусики и бюстгальтер. Моя юная студентка стоит на носочках, в очень выгодной, соблазнительной позе. Задержав воздух и забыв, как его выдохнуть, я решаю не разглядывать её снимок. Потому что слать подобное своему преподавателю — это возмутительная наглость. И я до сих пор не могу поверить, что каким-то странным образом ввязался в подобное. Это пошло, грязно и абсолютно недопустимо.
Сразу же переворачиваю телефон экраном вниз, откладываю его в сторону, медленно потирая резко вспотевшие ладони. Меня это не касается! Абсолютно неинтересно! Моя студентка заигралась, необходимо серьёзно поговорить с ней по этому поводу. Осматриваю коллег, скользя осоловевшим взглядом по лицам преподавателей. Надо всё это удалить и сделать ей выговор. Причины не уточнять, но напугать нужно. Это неправильно.
Но уже через мгновение, прикусив нижнюю губу и ощущая участившийся пульс, я чуть отъезжаю на кресле и, взяв в руку телефон, с жадностью всматриваюсь в фото юной красавицы.
Иванова идеальна. Во рту нелепо скапливается слюна, брюки становятся тесными, рубашка мгновенно прилипает к спине и в области подмышек. Она красавица, даже лучше, чем я представлял в своих горячих фантазиях. Я никогда не спал с такими девушками, она просто ожившая мечта любого здорового мужчины.
Изящные округлые плечи, длинная лебединая шея, маленькая, но вздернутая грудь. Какой же заманчивой и сексуальной она выглядит на фото. Грудь прикрыта кружевом бюстгальтера, но это не поролоновая сбруя с косточками и подкладками, а идеально тонкая нежно-розовая ткань, через которую просвечиваются горошинки сосков. Моментально возникшее желание искусать их, облизывая и всасывая губами, доводит меня до полной тупости.
У моей студентки тонкая талия, по-девичьи плоский животик с легким очертанием мышц пресса и очаровательной ямочкой пупка. Картину дополняют полупрозрачные трусики, и я как похотливый идиот увеличиваю картинку, всматриваясь в эту часть фото внимательнее, пытаясь рассмотреть розовые складочки. А эти округлые, женственные бедра с гладкой и очень белой, почти молочной, юной кожей? Нет, я не могу это сделать. Мои принципы не позволяют взять и лишить её невинности.
Если бы мог, наверное, просто расплакался бы.
Вердикт неутешителен. После увиденного только что, у меня никогда в жизни больше не встанет ни на одну из сватанных моей матерью дочерей подружек.
Иванова просто ходячий секс и абсолютное безумие. Телефон в руках щёлкает, сообщая о ещё одном входящем сообщении. Это снова фотография. На этот раз я даже не раздумываю. Провожу пальцем по экрану, сразу же открываю снимок. На следующей фотографии она в ярком салатном кружеве. В паху горит огнем. Я подтягиваю себя к столу и закрываю рот, чтобы не закапать слюной отчет о заседании кафедры.
Уже ничто не имеет значения: ни пыхтящий доцент, ни громкая Пыльникова пополам с англичанкой Барановой. Мне кажется, взорвись за окном ядерная бомба, я бы продолжал разглядывать то, как облепляет салатное кружево её аккуратные, заманчивые розовые соски.
«Или, может быть, этот цвет? Ну же, Рома, не молчи, ты же мой профессор, мой любимый преподаватель, помоги мне выбрать бельё для того, чтобы лишиться ненужной мне девственности».
Первая мысль — наказать её! Вторая — проучить и жёстко оттрахать самостоятельно.
А вдруг она и вправду решила переспать с первым встречным сверстником, чтобы развязать мне руки? Молодая, импульсивная, горячая, мало ли на что она способна.
— Объявляю заседание кафедры закрытым, — прерываю я пламенную речь Барановой, впервые наплевав на правила приличия.
И пока весь педагогический состав смотрит мне вслед, удивленно перешептываясь, я выхожу в коридор, со смаком хлопнув дверью.
Наташа
— Ну как, твоему парню понравились те комплектики, что мы подобрали для тебя вчера? — спрашивает Ева, провожая меня до библиотеки.
— Угу. — Загадочно рассматриваю стены и полы.
— Я же говорила, все мужики одинаковые, будь им восемнадцать или сорок. Покажи им сиськи в красивом лифчике, и всё — они готовы ради тебя горы свернуть.
— Угу, — снова повторяю я.
— А вот если бы ты ещё те чулочки купила, розовенькие в сеточку, он бы точно с ума сошёл.
— Нет, Евка, это уже перебор, — морщусь я.
Мне и так стыдно за то, что всё это затеяла.
— Зря, Натаха, мужики на чулки, как собачки на мозговую косточку кидаются. А у тебя ножки — то, что надо.
Может, ноги у меня и ничего, только я и так переживаю, как мой правильный профессор воспринял столь откровенные фотографии. Хотя что тут гадать? Он уже трезвонил мне, я даже поднять не решилась, сбросила. Малодушно, конечно, и по-детски. Но я знаю его. Небось наорать хотел, окрестив грязной развратницей.
— Слушай, а кто этот счастливчик, я его знаю? Он из универа? Хоть немножко похож на на нашего брутального Роман Романыча, а? — Ева явно подначивает меня, а я немею от страха. Не могла же она догадаться? Или могла?