Надежда Мельникова – Муж напрокат (страница 23)

Максим не пускает.

— Не смей, ожоги будут! Останешься без рук! Нет! — Отбрасывает меня от улья.

Не верила я, что Афанасий и его дружок участковый могли пойти на это. До конца не могла принять, что он на такое способен.

Горит моя жизнь, любимое детище, моя работа. Он это знал и всё равно сотворил этот ужас.

Я не слушаю Максима и продолжаю бороться. Бьюсь, достаю несколько рамок в тех домиках, где запиханные между корпусов, облитые чем-то вонючим бумажки вперемешку с сухой травой по какой-то причине потухли. Но их мало. Почти вся пасека уже полыхает. И мне так плохо, что я падаю на колени.

Туман слёз заволакивает глаза, огонь обожигает ресницы, невозможно перенести происходящее. Не шутить надо было! Не обсуждать мою личную жизнь, а бежать! Но кто же знал? Кто мог подумать, что всё зайдёт так далеко? Я рыдаю всё сильнее и сильнее. Максим делает то, что я просила, и сам бросается на горящие ульи, стараясь спасти хоть какие-то рамки.

Сорвав с себя майку, он оборачивает руки и старается ради меня. Одуревшие от ужаса пчёлы жалят его. Его опаляет огонь. Но он отчаянно бьётся за мои мечты. Он это делает ради меня. Однако огонь — это жуткая стихия. И человек зачастую ей проигрывает.

Спустя какое-то время к нам бегут мои соседи. Они надрывно орут, что вызвали пожарную машину. Помощь в пути! Но мне ли не знать, как долго она сюда будет пробираться. Помогая спасти мою пасеку, соседи из кожи вон лезут. Пламя заливает Виолетта вместе со своим дурным мужем, приходит на выручку их старший сын. Вслед за ними ковыляет Михайловна.

— Говорила тебе выходить за Афанасия! Как за стеной была бы! Он сильный мужик, со связями! Нельзя было его злить! Разве можно дразнить зверя в клетке? Хитростью надо! Чарами! А теперь что? Посмотри, что ты своим упрямством натворила! Всё пропало! Всё погибло! Ничего у тебя не осталось!

— Баба, Аня! Помогай! — кричит Егор, но его голос тонет в шуме пожара.

У тех, кто вызвался мне на помощь, в руках вода, лопаты, пульверизаторы, они отчаянно устремляются на борьбу с огнем.

Но поздно, большая часть пасеки уже погибла.

Мне так больно внутри, что я не могу даже разговаривать и спорить с Михайловной. Ничего не могу, обидно так, что сердце сводит. Душа рвётся, плохо физически. Я только плачу, подвывая. Максим, растерев по лицу сажу, садится на корни, под деревья, и тянет меня к себе. Обнимает двумя руками, сжимая до боли в костях и суставах. Поддерживает как может.

А я уже и плакать не в состоянии, просто безразлично смотрю на почерневшие ульи. И голову разрывает от звенящий тишины. Здесь всегда был гудящий шум, а теперь лишь завывающий ветер.

Но слёзы снова точат моё сердце, когда, разжав кулак, я обнаруживаю на ладони погибшую пчёлку.

Глава 17

Командир отделения, тушившего пожар, составивший акт происшествия, настроен крайне однобоко, и на всё у него один ответ. Он всеми силами пытается доказать, что всё вспыхнуло само собой. Лес ведь сухой, время то самое — весенне-летнее.

А мне так плохо, что я даже не понимаю его слов. Максим не трусит, уверенно стоит напротив, спорит, а я, привалившись к дереву, продолжаю тихонько плакать.

Пожарный сразу же заявляет, что причина может быть указана, а может, и нет, мол, на этом этапе она определяется исходя из показаний очевидцев. Но так как соседи прибежали позже, а мы никого не видели, начальник караула обходится фразой: «Причина пожара устанавливается».

— Женщина, я вам советую успокоиться, пойти домой и смириться. Я работаю в структуре не первый год. Почему не соблюдали нормы безопасности? Где запас воды?

Я не могу отвечать. Просто не могу, и все.

— Был запас! — кричит Егорка. — Мы с Ксенией и ров вырыли, и лопаты оставили, только всё украл Афанасий.

— Какой ещё Афанасий?

— Котов! Какой ещё?

— Афанасий Петрович Котов? Замглавы администрации поджёг ваших пчёл? Очень мило, — усмехается пожарный, и его ребята поддерживают коротким повсеместным гоготом.

— Девушка, — обращается ко мне. — Милая, вы давайте душу не рвите. В конце концов, это же не детёнка в пожаре потеряли, а всего лишь пчёл. Да, жалко, но поправимо. Время не тратьте, попробуйте в страховую обратиться. Потому что пасека — это не крупный материальный, вряд ли кто-то станет разбираться, вы потратите деньги и время, лучше копите их на новые пчелиные семьи, потому что следующий этап зависит от того, были ли обнаружены при тушении пожара погибшие или нет. Скорей всего, после проведения дознания, чтобы не нагружать систему всякой мелочёвкой, не найдется признаков преступления, свидетельств поджога. И вам составят и передадут постановление об отказе в возбуждении уголовного дела. При этом вы, конечно, можете предъявить гражданский иск в суд на того, из-за неосторожности которого или ненадлежащего исполнения которым своих обязанностей произошёл пожар. Но мы здесь такого не видим. Это очевидно.

— Как же у вас всё складно получается, — выдавливаю из себя, становится тошно.

— То, что ульи явно сгорели изнутри, а вокруг почти ничего не пострадало, видно и без дознавателя, — строго замечает Максим.

— Причиной может быть несоблюдение правил пожарной безопасности, — тараторит командир одно и то же. Вы говорили, там была бумага и сухая трава, но сейчас там только обгоревшие рамки. И по-прежнему нет доказательств того, что была вода, а лопаты соседи с собой принесли.

— Это сделал Афанасий! Её бывший ухажёр из нашей администрации. И я Ксюше верю, не такая она, чтобы врать, они с Максимом видели, что внутрь ульев были засунуты бумага и сено, — поддерживает меня рыданиями Виолетта. — А он ей не раз угрожал, что если она за него не выйдет, то ещё поплачет! Он это! К бабке не ходи!

— То есть у вас конфликт с Афанасием Петровичем Котовым, и вы решили спихнуть на него вину за пожар на пасеке? — смеётся командир. — Это к делу не пришьёшь, нужны доказательства. Зачем ему это?

— Да Афанасий это!

— И я подтверждаю, — снова Егор, — у него только выгода была!

— Другими словами, единогласно сыплются голословные обвинения в сторону замглавы администрации, но никто из вас Афанасия Петровича рядом с ульями не видел.

— Я заметил человека, бродившего между ульями в темноте. Увидел и сразу же побежал к Ксюше.

— И это был Афанасий Петрович?

— Нет. Конечно же нет. Сам-то он не станет.

— Иными словами, всё-таки не он сжёг вашу пасеку? — и снова гогот.

Таким образом спустя десять минут разбирательств у меня на руках остается копия Акта о пожаре и копия Постановления об отказе в возбуждении уголовного дела, в которых, естественно, не указаны фамилия и имя-отчество лица, из-за действий которого произошёл пожар. В суд иск о возмещении ущерба подавать не на кого.

Когда пожарные уезжают, Максим решительно вытирает сажу с лица.

— Надо вызвать дознавателя и провести расследование.

— Дознаватель напишет то же самое: неправильно пользовались пасекой и по неаккуратности возле одного из домиков вспыхнула трава, пожар перекинулся на другие ульи, — встревает муж Виолетты. — У нас на заводе был пожар, тоже хотели доказать, что мы не виноваты. Так нас ещё крайними сделали, а не начальство. Все они одним миром мазаны. Его основная задача установить произошёл ли пожар в результате поджога. — Наклоняется он мне, берёт бумагу, читает, подсвечивая телефоном.

Когда пожарные светили фонарями, было светлее. А теперь приходится напрячься, чтобы разобрать написанное.

— Хоть бы на следующий день приехали и светлого дня дождались, а то уже написали: «несоблюдение правил пожарной безопасности привело к возникновению пожара на пасеке». Тут про поджог нет ни слова. Никто разбираться не станет. И никто к нам никакого дознавателя не пришлёт. Всё на ранней стадии заглохнет. Во, тут ниже ещё лучше: «Поджог не подозреваю».

— К кому предъявлять иск, в конце концов ?! — кряхтит Михайловна, размахивая палкой. — И стоит ли вообще в суд тащиться, если непонятно, что представлять в суд для доказательства, потому что на руках только вот эта вот бумажка об отказе, из которой, едрит мадрид, ничего не понятно?! Только деньги потратишь, Ксения!

— Видно же, что трава целая вокруг.

— Возле одного улья выгорело вокруг, мало ли. Афанасий в прошлом году пожарным в Большевик целый спортивный зал для тренировок оборудовал. Держите карман шире, что будут с этим пожаром разбираться.

— Мне надо к детям. — Встаю, пошатываясь. — Они там одни. Неизвестно, на что ещё этот чёрт с рогами способен.

Говорить тяжело. На сердце лежит камень. Максим тут же подходит ко мне и, поддерживая, ведёт в сторону домов, сквозь лесную мглу. Я ничего не хочу: ни дознавателя, ни суда. Если бы не дочки, легла бы рядом с этими домиками и осталась бы до утра на сырой земле… Дед, отец пасеку эту берегли, а я из-за мужиков потеряла… Тошно мне.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мы идём сквозь ночной полумрак, я вся дрожу, мне то жарко, то холодно. Кожу сушит после пожара. Но я ничего этого не замечаю, настолько обессилена. Но он поворачивает меня к себе и обнимает. И мне становится легче. Как будто я опираюсь на обломок доски в бушующем море, и есть ещё надежда выплыть. Он гладит меня по спине.

— Не бойся, Ксюнь, всё у тебя будет хорошо.