Надежда Мельникова – Мой личный доктор (страница 43)
Она что, всё равно собирается с ним ехать?!
— Ульяша, ты знаешь самую главную поговорку среди травматологов? — Смотрю поверх её головы на гоблина за рулем, он тоже меня подсекает.
Она мотает головой и жмётся крепче. — Лучше гипс и кроватка, чем гранит и оградка. Так и передай своему любовнику.
— Костя, ты, пожалуйста, успокойся и подумай логически.
— Кто бы говорил.
— Костя, у тебя глаза малинового цвета. Нельзя так. Как мне доказать, что это по делу?
— Я тебе что, теорема, что ли? Чтобы меня доказывать? Тебе сказали: не водись с ним — и что в итоге? Как только я за порог, ты сразу в его тачку!
— Костя, это моя работа!
В этот момент курчавый бычара бьёт по клаксону, издавая истошный гудок и как бы подгоняя нас.
— Ваще охренел! — У меня аж ноздри дыбом, а вроде интеллигентный человек, медработник.
— Костя, он мой босс! И из-за нас с тобой он опаздывает в управление.
— В какое такое управление? Управление половой распущенности?
— Костя! — вскрикивает Ульяна, отлипает от меня, возмущённо хлопнув себя по бокам, напряженно мотает головой.
— Ты меня уже семь раз по имени назвала за последнюю минуту, так вина за измену чувствуется меньше?
— Да мне никто не нужен, кроме тебя!
— Отсюда поподробнее!
— Мы с моим начальником едем по работе.
— Ты могла бы поехать на заднем сиденье!
— Тебе напомнить, что ты сделал со мной на заднем сиденье?
— Это другое. Я тебя люблю, а он пытается разрушить наше счастье.
Ульяна расплывается в улыбке. И, не сводя с меня глаз, явно забывает обо всём на свете.
Но я-то помню!
— И всё равно, — опять хмурюсь. — Я требую немедленного отмщения.
Охнув, она становится ближе, берёт моё лицо в ладони и шепчет в губы, почти целуя:
— Возьми себя, пожалуйста, в руки и слушай сюда! Вначале на меня напала твоя давалка с собакой. Потом на меня набросился папаша Майки, он возжелал, чтобы я тебя молча бросила. Потому что иначе он лишит тебя должности и твоя мечта стать завотделением никогда не исполнится. И виновата буду я. Но я решила: лучше пусть ты останешься без должности, чем без меня. Дальше ко мне пристал Шурик, он собрался на мне жениться и тем самым спасти от гулящего тебя и твоих внебрачных детей. После чего я узнала, что Майка растрындела в красках всему коллективу, что я увела у неё мужика. Полиция прислала в школу уведомление о заведённом деле, очевидно, по месту работы Майки. А ещё директор чуть меня не уволил, потому что не приемлет подобные скандалы. А они за мной просто шлейфом! Поэтому, угомонись, я тебя очень прошу, мой дорогой доктор, мне надо бежать. А ты дыши! Помнишь, как ты меня учил? Дыши, и всё!
И несётся обратно в машину гиббона.
Наблюдаю. Не двигаюсь. Дышу. Никак не могу переварить поступившую информацию. Злость и ревность всё равно туманят мозги. Но из всего вышеперечисленного я выбираю только одно: что-что собрался делать Шурик?
Глава 48
Не могу ничего с собой поделать. Все полтора часа, что длится собрание, улыбаюсь как поехавшая.
Доктор Ткаченко сказал, что любит меня. Он любит. Меня. Завуча, которая и мечтать не могла в тридцать пять лет заполучить такие яркие, романтичные, горячие отношения. Такое ощущение, что в меня вселился зефирный человечек, я парю на розовых облаках и прыгаю на пони. Насколько я знаю, существует специальная умственная шкала млекопитающих. И вот согласно ей самый глупый из всех — гиппопотам, так как он вообще не поддаётся дрессировке. Сегодня, увидев, как безрассудно меня ревнует Ткаченко, и услышав, как легко он признался мне в любви, я превратилась в маленького гиппопотама в розовой балетной пачке. Сейчас подниму назад ножку с вытянутым коленом и приму позу арабеск, потом плавно перетеку в экарте: покручусь, установлю тело по диагонали, корпус отклоню от поднятой ноги...
— Вот это пометьте, пожалуйста! — сурово и требовательно обращается ко мне шеф и тычет своим крупным пальцем в девственно-белый лист моего блокнота.
Что я могу записать, когда я буквы не помню?
— Актуальные проблемы…
Интересно, буква «А» пишется с чёрточкой посередине или без? Не помню, хоть убейте. Потому что самое сложное в любовном балете — поймать баланс между работой и творчеством. Ничего не могу записать. Я влюбленный гиппопотам в пачке.
В сумочке на коленях вибрирует телефон, тихонечко раскрываю молнию, сердце чует — это Ткаченко.
Так и есть, в один из мессенджеров приходит сообщение:
«Он сидит рядом или через стул?»
Не могу… С силой сжимаю губы, потому что, когда рассказывают о том, что личности сейчас успешные совершенно не формируются и всё это из-за нас, нерадивых и крайне безответственных педагогов, нельзя широко улыбаться и цвести, аки майская роза.
Медленно, одним пальчиком внутри сумки набираю следующее:
«Какая разница?»
«Разница есть, Ульяна Сергеевна! Если вы на соседних стульях, то он может тебя потрогать. А лапать тебя могу только я!»
Аж дыхание замирает. Если Султанов это прочтёт, то точно велит гнать меня в шею. Аккуратно кошусь на директора. Он сосредоточенно слушает вышестоящее начальство. На меня внимания не обращает. Хорошо, что телефон на беззвучном и почти не вибрирует. Такое важное совещание, тут если попадешься, то даже в сельскую школу учительницей младших классов не возьмут, не то что завучем. Но у меня внутри такой любовный водоворот, что я не могу себя контролировать. Я словно бабочка или мотылек. Я в восторге от него, от нас, от любви.
«Доктор Ткаченко, вы хлороформа перенюхали?»
«Если бы я его перенюхал, то не писал бы тебе, солнце. Хотя… Хлороформу требуется до получаса, чтобы усыпить такого здорового мужика, как я, причём спать я буду, лишь пока тряпка с ним будет лежать на моём лице.»
Внутри аж щекочет от восторга. Он у меня такой умный и интересный. Обожаю его медицинские штучки. Он совсем не переживает за свою должность, интересно почему? Меня переполняют страсти. Я хочу взобраться к нему на колени, и пусть бы рассказывал о медицине, а я бы так просидела целую вечность. Прижалась бы и слушала.
Это ж надо было так втюриться на старости лет.
«Пересядь!»
«Ты на приёме?»
«Конечно. Сейчас планирую накладывать гипс бабушке, которая поскользнулась в погребе.»
«С кем?»
«С Илоной!»
Теперь уже я ощущаю укол ревности. Такой медсестры я не знаю. Или не слышала о ней. Я должна посмотреть, что там за Илона.
«А она красивая?»
«Безумно!» — отвечает доктор и присылает ржущий смайлик.
Закатываю глаза и быстренько заканчиваю разговор:
«Смотри не перепутай ногу с рукой, когда будешь накладывать гипс!»
И прячу телефон. Но всё равно чуточку улыбаюсь. Потому что, хоть и ревную, отчего-то уверена, что Ткаченко мой. И не нужна ему никакая Илона. Как и мне не нужен Султанов.
Кстати, о моём директоре. Он отодвигает стул, и я понимаю, что собрание закончено. Начинаю собираться. Спешу за ним. Веду себя как порядочная и даже не отстаю ни на шаг. Мы возвращаемся в школу, и Султанов сам созывает собрание педагогов, о котором я так громко заявила, спасая свою пятую точку.
Немного нервничаю, но после встречи с доктором мне уже всё равно, что они говорят. Пусть болтают, что им вздумается. Главное, что у меня есть он, а я у него.
Учительская постепенно наполняется знакомыми лицами. Директор устраивается в кресло в углу, я стою во главе стола. Практически все в сборе, не вижу только Майи. Шурик сидит в самом конце, на последнем стуле, опустив голову. Все это очень волнующе. И их насмешки в глазах мне не нравятся, но я должна бороться. Мне плевать.
— Добрый день, уважаемые коллеги. Я долгое время была на больничном и, вернувшись, хотела бы вам напомнить, что я, как настоящий завуч, привыкла вдохновлять не только учителей, но и детей. Я постоянно думала и думаю о том, как улучшить процесс обучения. На пути к этой должности я брала на себя самую разную работу в школе: составляла отчеты, организовывала внеклассные мероприятия, генерировала новые идеи, улучшала работу нашего общего дома. И никогда не подводила вас. — В этот момент ко мне поворачивается Шурик. И, хоть сидит он у чёрта на куличках, я всё равно вижу алеющий фингал у него под глазом.
Замешкавшись, теряю суть выступления. В голове тут же рождается миллион вопросов: как он пойдет к ученикам? почему не отпросился домой? почему не взял у подруги тональник? и где она сама?
— Хороший завуч, — кашляю, прочищая горло, — умеет делать всё то, что предлагает подчиненным, вполне способен разделить с ними обязанности и никогда не забывает о том, что он ещё и учитель. И сегодня я хочу вас научить поддерживать друг друга. Что такое школа? Это храм науки. И каждый из нас — это служитель храма.
Встречаюсь глазами с Виолеттой Валерьевной, нашим заслуженным хоровиком, она довольно улыбается и подмигивает мне, зачем-то поворачиваюсь к директору… И застываю. Султанову плевать на моё выступление. Он сидит в кресле нога на ногу и в упор смотрит на Травкину. Причём исподлобья, будто она у него последний кусок мяса утянула. Поёжившись, продолжаю:
— Неудачи и провалы случаются со всеми из нас. Но они, как это ни странно, — единственное, что заставляет нас расти. Так уж бывает, что одна неудача повергает человека в длительную апатию, другая — заставляет добиться успеха. И нам всем очень важно научиться быстро вставать после падения. Уважаемые коллеги, я прошу вас извлечь уроки из своих ошибок, так мы создадим по-настоящему сильную команду, а команда — это половина успеха. И, чтобы наш коллектив не гнил изнутри, с сегодняшнего дня за всё, что ослабляет, разрушает и делит его на части, мы с Маратом Руслановичем вводим штрафы.