Надежда Мельникова – Дикарь (страница 27)

— Ну конечно, а как же иначе? Дело всегда именно в них, — подтверждает мой сосед по гостиному дому.

Переступаю с ноги на ногу, злюсь. Ступни мерзнут. Полы, несмотря на печное отопление, здесь несравнимо холоднее, чем в квартире. Я не привыкла к такому.

Дикарь хмуро косится на мои «танцы», потом откладывает нож и идёт в спальню. Не понимаю, что он делает. Через минуту возвращается и, наклонившись ко мне, бесцеремонно берёт одну мою ногу, потом вторую, поочерёдно натягивая на них носки.

Затем возвращается к столу и продолжает резать лук. На огне закипает масло. Оно начинает хлюпать и брызгаться. Дикарь неосторожно берётся за сковородку и обжигается. Даже не поморщившись, продолжает готовить, но палец красный. Вижу это издалека.

Поджав губы, встаю и иду к тумбочке. Я приметила, где у Степановны лекарства. Порывшись, к удаче дикаря, нахожу потёртый тюбик слегка просроченного пантенола.

Выдохнув, иду обратно. Всё равно мне нечего делать.

— Руку дай!

— Зачем? — поворачивается и смотрит прямо в глаза.

Отвожу свои, но случайно скольжу по торсу. Надо было ещё и майку ему принести, а то вид его мышц сбивает меня с толку.

— Зачем тебе моя рука, Барби? Решила найти линию жизни? — ухмыляется, подтрунивая.

Никак не комментирую и, грубо дёрнув широкую мужскую ладонь на себя, выдавливаю на неё крем. Начинаю размазывать по месту ожога.

— Становится легче. Отпускает. Я бы даже сказал, что это приятно.

— Только и делаю тебе приятно второй день.

— Это спорный вопрос, Барби, кто кому делал в этот раз приятно.

— Ну давай ещё посчитаем, — закатываю глаза, продолжая размазывать крем против ожогов.

Обшариваю взглядом комнату, стараясь отвлечься от его лица. Но притягательный мужской запах и какая-то подавляюще властная аура давят, и я непроизвольно возвращаюсь. Его тёмный взгляд меня чем-то цепляет. Когда он так внимательно смотрит, глаза в глаза, я не могу даже двигаться. Хмелею, становясь очень-очень ограниченной.

Чувствуя глубину момента, Данила неожиданно отвечает на вопрос, заданный мной ещё в машине:

— На флешке, Барби, свидетельство ошибки одного очень именитого патологоанатома и двух его начальников. Ребята убедили суд, что некий дядя, фамилия тебе ни к чему, убил свою четырехлетнюю племянницу. На деле оказалось, что девочка умерла естественной смертью. Этот самый патологоанатом не так давно приезжал ко мне в гости, якобы убедиться, что я не спился без работы. Я пока не знаю, кому лучше отдать флешку, чтобы информация не была уничтожена. Ты, конечно, остропроблемная дама, но кажешься мне надёжной и правильной.

Яичница за спиной дикаря подгорает. Он забирает у меня руку и разворачивается, снимает сковороду с огня. Шкрябает по чугунной поверхности лопаткой.

А я так и замираю на месте. Со своим пантенолом в руках. Без трусов, но с открытым ртом. Вот так новости.

Глава 29

Глава 29

— Получается, человека осудили незаконно? — Присаживаюсь на край стула.

Пятой точке прохладно на голом сиденье, приподнимаюсь и двумя руками тяну майку вниз, чтобы приземлиться на неё. Услышанное шокирует, и сложно анализировать. Меня прям очень впечатляют эти новости. Не хочется верить, что наша жизнь настолько несправедлива. Обдумывая полученные сведения, я торможу, будто меня сняли в слоумо. Настроили замедление и начали запись, нажав на красную кнопку.

— То есть на невиновного человека повесили преступление, которого даже не было?

Несмотря на тему разговора, мы с Михайловым сталкиваемся непристойными взглядами. Между нами происходит немой диалог.

И по телу прокатывается возбуждающая чувственность. Стараюсь от неё откреститься, но выходит так себе.

— Кофе сделаю. — Возвращается к плите дикарь.

При этом все мускулы верхней половины тела играют и работают в движении, красиво напрягаются, перекатываясь под кожей.

Сроду не видела настолько привлекательного мужского торса.

— А если я хочу чай? — Встаю, быстренько семеню в спальню, поднимаю с пола мужскую майку и, вернувшись, торжественно ему её вручаю.

Сурово взглянув на меня, Михайлов выливает в раковину воду из турки, в которой планировал варить кофе, и берётся за заварной чайник.

Ухмыльнувшись, натягивает выданный мной предмет одежды на тело и возвращается к готовке.

— Боишься не совладать с собой? — Насыпав заварку и залив её кипятком, дикарь скидывает со сковороды на тарелки яичницу.

Выглядит аппетитно. Данила отрезает хлеб, намазывает его маслом, находит у Степановны сыр и колбасу домашнего приготовления. И всю эту красоту ставит передо мной, приказывая угощаться.

— Я принесла тебе майку, ибо опасаюсь, что ты замёрзнешь и некому будет меня кормить.

— Вообще-то я рассчитывал, что нас всех будешь кормить ты. — Садится Михайлов напротив меня.

И посылает мне ещё один пылающий страстью взгляд.

Мне опять неловко и горячо. Понятное дело, что у нас уже всё было. Но всё же как-то неправильно спать с мужиком только потому, что тут больше никого из женщин нет. Нужны отношения, цветы, шоколадки.

— Ирочка тебе в помощь, — вылетает само собой.

Жую, потом понимаю насколько глупо выгляжу. Как будто ревную. Но уже поздно. Дикарь смеётся.

— Она мне не нравится, Барби. Не волнуйся. Я её не хочу.

И в тысячный раз неловко. Не знаю даже почему. Вроде бы только что про флешку говорили, а в итоге моё лицо покрывается красными пятнами от смущения. Какой конфуз.

Опять поднимаю на него глаза и промазав мимо рта, пачкаюсь едой. Кусочки попадают прямо на грудь. Начинаю тереть. Дикарь внимательно наблюдает за тем, что я делаю. Решаю забить на жирное пятно в районе соска, стоически пью чай. Он как-то очень быстро остыл, можно было бы даже подогреть. Михайлов упорно наблюдает за каждым моим движением. Сладострастно впитывая то, как я не знаю куда себя деть.

Между нами такая химия, что потолок и стены буквально давят. Жую свою яичницу, пью чай. А у самой всё горит, как будто меня в печку, прямо в топку засунули.

Дикарь ест быстро, продолжая плотоядно меня рассматривать. Надо было сесть сбоку. В один из таких моментов я давлюсь чаем, закашлявшись. Он никак не реагирует, а я умудряюсь облиться, и теперь, кроме пятен от еды, на груди чай.

Не вспрыгивает с места, не стучит по спинке, не переживает, что я задохнусь, — сидит, молчит. Откладывает вилку. Отодвигает чашку и, скрестив руки на груди, вожделенно подвергает осмотру.

И, дождавшись, когда я откашляюсь и выпью ещё немного чаю, чтобы смягчить горло, встаёт из-за стола и словно бы продолжает наш разговор об Ирине:

— Совсем она меня не цепляет. А тебя, Барби, я хочу постоянно.

И всё. Мне хватает. Я даже капельку подпрыгиваю. И нет чтобы гордо свалить восвояси. Надеть штаны и поискать консервы для Василия на обед. Я прикусываю губу и слежу за ним искоса. Не шевелюсь.

Пребываю в блаженном неведении относительно того, что за ступор на меня нападает. Всё утро я была такой уверенной и независимой, жутко гордилась собой, что отталкиваю его поползновения.

Но сейчас, получив этот сомнительный комплимент, я запрокидываю голову и чего-то жду. Ведь я же могу убежать! А меня словно привязали к этому стулу. Михайлов останавливается передо мной, берёт меня под мышки, приподнимает и, отодвинув тарелки в сторону, усаживает прямо на стол. Бедная Степановна. На нём она лепила пирожки. А я на него голой попой.

Не сопротивляюсь, буквально упиваясь его жаждой и нетерпением. Михайлов мнёт мою грудь. А я знаю, кто виноват! Чёртова майка, под которой нет лифчика, зато на ней есть два здоровенных пятна. Распутная, бесстыжая. Ни сверху ничего не прикрывает, ни снизу ни капельки не прячет. Особенно когда сидишь на столе, а между твоих ног вклинивается высокий крепкий мужик и, наклонившись, страстно припадает к твоей шее.

Закатываю глаза. Планирую заорать «нет», но забываю. В Михайлове невообразимым образом сочетаются желание хамить мне и целовать без оглядки.

— Так что мы будем делать с флешкой? — Зачем-то кладу ему руки на плечи и стягиваю с него майку, которую сама же надоумила надеть пять минут назад.

Ещё и ногами его обнимаю, когда он, увлёкшись, практически заваливает меня на стол. Господи, куда смотрел бывший, называя меня фригидной? Да я озабоченная дура! Надо было всё утро пререкаться, чтобы позволить себя поиметь за чай, кусочек хлеба и яичницу.

Он на ощупь избавляется от штанов и целуется так страстно и возбуждённо, что я не успеваю за его движениями.

Понимаю, что проиграла эту битву за женскую гордость, когда чувствую, что его внушительных размеров прибор настойчиво касается моих складочек.

— За резинками не пойду, а то ты сбежишь, — сообщает Михайлов.

Пока я пытаюсь возмутиться, затыкает мне рот и вонзается между бёдер.

Горячо, тесно, прекрасно! Мои глаза вылезают из орбит от осознания того, что мы с ним сейчас без защиты.

— Не боись, я умею себя контролировать! — объявляет дикарь и двигается с бешеной силой.

А я задыхаюсь. Пытаюсь остановить, но вместо этого хватаюсь за край стола и выгибаюсь дугой ему навстречу. Начинаю постыдно стонать.

И, когда я почти готова возмутиться, что никому не позволено иметь меня без презерватива, он раскладывает меня на столе окончательно, так что голова свисает, и, наклонившись, кусает соски.

— Ты красивая! Ты ужасно красивая! Причём с ног до головы! Куда ни глянь!