Надежда Мельникова – Бывший (страница 27)

Думал, от моих чувств за годы ненависти камня на камне не осталось, а, оказывается, есть они, свежи, как цветок гибискуса. В тот день я вкус кожи ее попробовал, щеку облизал и надолго запомнил, такой по ощущениям была только Таня. Что-то среднее между фиником и яблоком. Встреча с Таней — нечто такое, чего в моей жизни больше никогда не было.

Я испортил ее еще до свадьбы, не смог удержаться. Всю перецеловал, изгибы, ложбинки и впадинки, испробовал каждую кислинку. Но разве может снег выдержать жару? Таня всегда была другой. Она до конца так и не поняла, чего именно я искал в браке. Если бы она просто слушала меня, выбирала то, что я советовал, если бы уважала мое мнение. Если бы в первую же нашу серьезную ссору не легла под своего одногруппника… Если бы, если бы, если бы… У каждого своя мера несчастья. Моя — неверность бывшей жены. В последнее время все чаще кажется, что мы никогда не подходили друг другу. Это все страсть, слепая и неразборчивая.

А то, что она наговорила про Заболоцкого?! Уверен — это правда. Не зря же он к ней в дом таскается. Смеется, настроение у него отличное. А она горячая, страстная, ненасытная, она мне в кровати мозги на хер рвет… А теперь то же самое делает с ним.

У меня аж зубы сводит от злости. И забыть ее не могу, особенно после того, как снова попробовал. И простить не могу и прибить хочу за язык ее грязный. Бывшая разбередила мне душу, давно всё прошло, так давно это было, что можно сказать — неправда, только вот простить и отпустить я её всё ещё не в состоянии.

Стою, держась за перила, стараясь проглотить вставший в горле ком. Смотрю в темноту позднего вечера.

Шаги за спиной. Тяжелые, мужские.

— Как тебе вечер, брат? — нарушает мое бархатное одиночество друг, вырывая из болезненных воспоминаний.

— Отлично, — кивнув Адему, вдыхаю прохладный воздух.

Улыбку натягиваю, состояние покоя себе возвращая.

— А выглядит так, будто тебе смертельно скучно, — разродившись смехом, хлопает меня по плечу брат.

— Да нет, просто устал.

— Бывает.

— Я пойду, брат, извинись за меня перед женщинами.

Глава 34

Тимур

Медленно подхожу к машине, мой водитель присел на капот и слушает в наушниках музыку. Стукнув по металлу ладонью, заставляю его подпрыгнуть от неожиданности. В гостях я выпил вина, поэтому за руль не сажусь.

— Домой? — интересуется бойкий и отзывчивый парень, тут же выпрямляясь по стойке смирно.

— Улицу Федосеенко, знаешь? Одно место хочу посмотреть.

— Да, я там живу совсем близко.

Кивнув, сажусь на заднее сидение. В холодную, пустую квартиру возвращаться не хочется. Интересно посмотреть, как сильно все изменилось за восемь лет. На этой улице я когда-то жил вместе с ней. Сегодня я испытываю странную, болезненную ностальгию по ушедшим временам.

Свет в машине гаснет. И я закрываю глаза, погружаясь в темноту салона и вспоминания…

Аромат слегка подгоревшей свежей выпечки слышался даже через дверь, я открыл ее своим ключом и тут же улыбнулся. Моя жена выглянула в коридор, послав мне воздушный поцелуй.

— Французские кренделя, севгилим[3]. Соединить тёплое молоко, дрожжи, пару чайных ложек сахара и…Это просто чудо, — подмигнула мне жена.

На автомате разулся, ощутив невероятный прилив тепла и нежности. Красивая, какая же она у меня красивая! Я обожал на нее смотреть. Просто любоваться уже доставляло удовольствие.

— Попробовать дашь? — поспешил я на кухню, забыв обо всем, что планировал сделать по возвращении домой.

Когда она выглянула, я обратил внимание на лямки фартука, надетые на голые плечи. Что за хитроумный план задумала моя красавица?

— Когда-нибудь я открою свою пекарню, — оперлась о столешницу Таня, широко улыбаясь и держа в руках бронзовый поднос, подаренный моей бабушкой нам на свадьбу.

На нем лежал ряд золотистых булочек. На правую руку моей жены была натянута толстая перчатка-прихватка. Стройное тело прикрывал объемный розовый фартук с пышным бантом и изображением розового зайца на груди.

— Уверен, от клиентов не будет отбоя.

— Точно, спасибо что пришел вовремя, выпечка как раз к чаю, — развернулась Таня обратно к столу и, поставив поднос, наклонилась к духовке. И только тогда я понял, что на ней кроме фартука ничего нет.

Меня повело от вида белоснежной, немыслимо аппетитной задницы. Голова закружилась, а тело вспыхнуло, охваченное желанием обладать этой чудесной женщиной. Она не была умелой или опытной. Когда мы только начинали заниматься сексом, она ничего не знала. Это я обучал ее. Но вот такие её выдумки, как розовый фартук на голое тело, сводили меня с ума. Таня и ее врожденное умение поставить своего мужчину на колени, заставив истекать слюной.

Я шел домой озадаченным, но проблемы, которые меня мучили по дороге, остались за дверью нашей квартиры.

Моя яркая, игривая, горячая жена заставила забыть обо всем на свете. Увидел ее и сдурел, будто шайтан в меня вселился. Да и кто спасется от рук желания? Рванул к ней, стал гладить попку, запустил под фартук свои наглые лапищи, пальцами сдавив вишенки сосков. Все, о чем думать мог — это как поскорее член в нее засунуть, потому что такой жадной и нетерпеливой у меня никогда не было. Ни до этого, ни потом. Любил ее так, что мозги кипели.

— Смотри, вот эта с изюмом, — обернулась Таня, отломив кусочек булочки.

Я поймал его губами, прожевал, булки опять не получились, подгорели и высохли, но мне было наплевать, из её рук мне все казалось вкусным. Стоило посоветовать нанять повара в будущую пекарню, но я не хотел обижать мою гюнеш[4]. Я балдел, продолжая одной рукой возиться с ремнем брюк, другой — втирать ладонь в кожу ее сладкой задницы.

— А вот это корица. Хотя в оригинальном рецепте ее не было.

Она так выгнулась, так застонала, что я выправил член из брюк и одним рывком в нее поместил, начав резко двигаться, помечая жену своим потом и поцелуями. Моя красавица. Только моя.

— Очень сладко, — обсосал ее пальчик, потом еще один, принялся целовать руку, выпачканную в сахарной пудре, — очень вкусно.

— Я тебя обожаю, — шептала Таня, бесстыдно отдаваясь, — так люблю тебя, Тимур.

Откинувшись на сидение, вздыхаю и открываю глаза. Чем больше ты живешь, тем больше видишь. У нас было много хорошего. А потом она с легкостью легла под другого. Злость приливает обратно, зашкаливая. Пытаюсь прогнать глупые воспоминания. Мы едем быстро, улицы полупустые. За окном мелькают ветви деревьев. Моргают неподвижные звёзды.

— Возле «Империи» притормози, — прочищаю хрен знает отчего осипшее горло.

Этот бар расположен совсем близко к дому, где мы когда-то жили. Раньше мы часто в него наведывались. Популярная в этой части города забегаловка, как и прежде, играет огнями. Кажется, будто здесь кипит настоящая жизнь.

Водитель понимает меня правильно и, припарковавшись возле стандартной панельной пятиэтажки, идет следом. Внутри заведения темно и пахнет жареной картошкой. Мы выбираем круглый стол в центре. Мой случайный собутыльник ловко заказывает нам выпить. И вот уже водитель непринуждённо болтает о чем-то своем, я ему благодарен, так в голову меньше лезут воспоминания.

— Тимур?! — слышу пьяный голос над ухом, далее следует хлопок по плечу и до неприличия громкое удивление. — Тимур Айвазов?! Да, *пт твою мать! Сколько лет, сколько зим!

Вращаясь среди хитроумных акул бизнеса, я отвык от фамильярности и панибратства. Поэтому от близости чужого мне человека испытываю неприятное ощущение. Оборачиваюсь, взглядом натыкаясь на изрядно выпившего мужика. Он здесь явно завсегдатай и едва держится на ногах. Не помню, где мог его видеть. Круглая, отекшая, заплывшая жиром физиономия кажется смутно знакомой. От него пахнет перегаром и жареным луком.

— Я перекурю, — встает мой водитель.

И его место тут же занимает наглый мужик. Он заказывает выпить, машет каким-то друзьям в противоположном конце зала. Ведет себя развязно и громко. Я уже планирую послать его подальше, но черты его лица… Он почему-то жутко неприятен мне.

— Ты круто выглядишь. Хорошо зарабатываешь? — осматривает мой костюм и часы. — Столько лет прошло. Пять, десять, больше? А Танька как?

И тут меня прошибает воспоминаниями, какие-то неясные сцены проходят перед глазами… Но лишь на миг, а потом опять возвращается ужас непонимания. Выпиваю залпом стакан, ощущая приступ дикой тошноты. Этот прищур, этот полуоткрытый глаз, наглая кривая ухмылка.

— Мы развелись, — отвечаю спокойно и буднично.

— Ты прости меня, — встает он, пошатываясь, чтобы снова хлопнуть меня по плечу.

С силой усаживаю на место. Он принимает это за шутку и ухмыляется.

— Мне твоя Танька всегда нравилась. А вы тогда как дети разосрались, — откидывается на стул, рукой на меня машет, ремень на толстом пузе поправляет, — да так, что она даже уехала, — смеется. — Соблазнить ее хотел. Дурак был молодой, сперма яйца рвала. А она красивая, ммм, как с обложки. Я тогда все допереть не мог, как можно было такую бабу оставить? Но у вас, у турок, своя правда, я в это не лезу.

Мне этот клоун уже надоел, но я, перекошенный злостью, пятой точкой чую, что его нужно дослушать.

— Танька твоя тогда уехала, перевелась учиться в другую богадельню, а потом за какой-то херней по учебе вернулась. Я уже и не помню. Заипался в общаге жить, так она мне ключи от вашей хаты дала, ты ж на месяц вперед оплатил. Ей не жалко было, хорошая она. Да мне кажется, ей по хер было в то время. Она все плакала. Думал, пока она вся такая разбитая и плачущая, я ее пригрею. Очень уж мне ее попробовать хотелось. Прости, что вообще полез.