Надежда Мандельштам – Воспоминания. Книга третья (страница 35)

Думаю, что этого достаточно для датировки стихов. Механическая датировка по инструкции «Библиотеки поэта» очень характерна для советско-сталинистского формализма: очень уж изящно, а смысла никакого. Все данные должны проверяться смысловыми комплексами. Стихи не безделушки, а глубокая внутренняя жизнь человека. Они всегда стоят в ряду, выявляя духовную жизнь человека — общую и в данный конкретный период, круг его мыслей и чувств. В какой-то степени каждое стихотворение, даже отдельное, находится в цикле, едином по поэтическому порыву. Это как бы отчет самому себе, проверка себя и своего жизненного пути, прямой и до ужаса честный ответ на вопрос, что ты сделал со своей жизненной потенцией, как ты использовал то, для чего ты был предназначен. Ошибочные ответы не исключены — на то мы и люди. Но реже всего они бывают в так называемых любовных стихах...

Стихотворение сохранилось в машинописи и в трех беловиках моей рукой, один из них (ранний вариант) авторизирован. Единственное разночтение в третьей строчке. «Я ведь тоже вроде как этот гудок», — сказал О. М.

Первоначальное название «Рождение улыбки». В наличии пять беловиков моей рукой, два авторизированы. Шестой, третья строфа которого приведена в данном списке, не возвращен Харджиевым. В альбоме «Наташина книга» этого стихотворения нет, отсутствует оно и в списке стихов, на обороте которого записаны стихи Наташе. Причина этого в том, что О. М. долго колебался между двухстрофным и трехстрофным вариантами. Окончательно этот вопрос не был решен ни в Калинине, ни в Саматихе, когда он со мной составлял последние списки. Все же он склонялся к трехстрофному варианту.

В двух ранних вариантах нет второй строфы:

Когда заулыбается дитя С прививкою и горечи и сласти, Концы его улыбки, не шутя, Уходят в океанское безвластье. И цвет и вкус пространство потеряло, На лапы из воды поднялся материк, (на лапы задние поднялся материк) Улитка выползла, улыбка просияла, Как два конца их радуга связала И бьет в глаза один атлантов миг.

В трех поздних две первые строфы неизменны:

Когда заулыбается дитя С развилинкой и горечи и сласти, Концы его улыбки, не шутя, Уходят в океанское безвластье. Ему непобедимо хорошо: Углами губ оно играет в славе — И радужный уже строчится шов Для бесконечного познанья яви.

Третья строфа есть в следующих вариантах:

1) На лапы из воды поднялся материк, Улитки рта наплыв и приближенье — И бьет в глаза один атлантов миг Под легкий наигрыш хвалы и удивленья. 2) На лапы из воды поднялся материк: Улитки губ — наплыв и приближенье — И бьет в глаза один атлантов миг — Явленья явное в улыбку превращенье. 3) На лапы из воды поднялся материк — Улитки рта наплыв и приближенье: И бьет в глаза один атлантов миг Явленья явного чудесное явленье. (ягненка гневного разумное явленье)

Буква «В» означает Воронеж. Авторизируя списки — их было очень много, — О. М. всегда ставил этот, как он говорил, «гриф» — «пусть знают про Воронеж»...

Мне неизвестно, какая дата стоит под списком, оставшимся у Харджиева. В «альбомах», то есть в тетрадях, раздававшихся на хранение, стихи эти даны в двухстрофном варианте. В Калинине и в Саматихе О. М. попросил вписать трехстрофный, какой — не помню; эти альбомы пропали при обыске.

Этот вопрос должна решить редакционная комиссия.

Это четверостишие, промежуточное между «Щеглом» и «Улыбкой», О. М. взял из ранней редакции «Щегла» и сказал, что оно нужно для композиции книги, так как в нем раскрывается смысл цикла: «Понятно, зачем мне улыбка ребенка».

«Щегол» и «Рождение улыбки» — ключевые стихи всего цикла. Они взаимосвязаны, и работа шла над их разграничением. Вариантов у «Щегла» было множество, и словесные ходы, вызванные работой над этим стихотворением, отзываются и в более поздних стихах второй тетради. К 28 декабря текст установился окончательно и больше никаких колебаний не вызывал. Из промежуточных вариантов сохранился только один, который О. М. в основном корпусе печатать не собирался:

Детский рот жует свою мякину, Улыбается, жуя, Словно щеголь голову закину И щегла увижу я. Хвостик лодкой, перья черно-желты, Ниже клюва в краску влит, Сознаешь ли — до чего щегол ты, До чего ты щегловит? И распрыгался черничной дробью, Мечет ягодками глаз. Я откликнусь своему подобью: Жить щеглу — вот мой указ. Детский рот жует свою мякину, Улыбается, жуя, Словно щеголь голову закину И щегла увижу я. Хвостик лодкой, перья черно-желты, И нагрудник красным шит, Черно-желтый, до чего щегол ты, До чего ты щегловит! Подивлюсь на мир еще немного На детей и на снега, Но улыбка неподдельна, как дорога,