Надежда Лохвицкая – Юмористические рассказы (страница 62)
И не будет волноваться, что не поспеет к В. на вокзал, потому что знает, что В. все равно на поезд опоздает, да и там, куда В. едет, подождут. Над ними не каплет.
Таким образом, из минут составляются часы, из часов – дни, из дней – годы. Вся жизнь тормозится, может быть, всего где-нибудь в одном месте, в одной точке. Может быть, в целом мире за все существование земли и был-то всего один разгильдяй, да еще, пожалуй, во времена какой-нибудь Римской империи, – а все пошло прахом. Потому что на нашу погибель сцеплены мы все проклятой цепью в веках и пространствах, и не вырвать из нее ни одного звена никому и никогда.
Не к чему и стараться.
А часы в починку отдать – это дело другое. Это – дело культурное, часы должны быть в порядке.
Вы слышите их во время паузы серьезного разговора, слышите, замерев от счастья на груди любимого существа, и слышите в последний момент земного своего существования, когда доктор, взяв вашу руку, старается уловить угасающий пульс.
Часами отмечаются ваше рождение и ваша смерть. Потому держите их в порядке. Но если спросят вас, когда хотите вы быть в назначенном месте точно и определенно, отвечайте, не смущаясь, как ответил бы ваш предок-троглодит:
– Да как-нибудь этак, вечерком, когда станет смеркаться.
По крайней мере, никого не подведете и не нарушите мировой бестолочи.
Литература в жизни
Мы докончили сборник наших беллетристов, закрыли книгу и долго молча конфузились.
Наконец один из нас, самый решительный, прервал молчание.
– Интересно, как отражается вся эта литература на жизни нашей молодежи, – сказал он. – Нельзя же предположить, что вся эта груда книг ускользнет от нее совершенно. Я не говорю о студентах и курсистках. Я говорю о тех пятнадцати-шестнадцатилетних мальчиках и девочках, которые так жадно читают, особенно то, что им не рекомендуется.
Наше поколение было воспитано, собственно говоря, на Тургеневе. Тургеневские типы всасывались в кровь и на целые годы овладевали нашим воображением.
Помню я одну девочку, лет шестнадцати. Она чувствовала себя несколькими героинями сразу и сообразно с обстоятельствами разыгрывала роль одной из них.
Она сама признавалась, что, гуляя, всегда была Асей. Бегала, прыгала, наивничала. Когда приходил влюбленный в нее лицеистик, она делалась Зинаидой из «Первой любви». Загадочно вздрагивала, пила холодную воду, смеялась нервным смехом.
Лицеист тоже был из «тургеневцев» и прекрасно понимал свою роль. Все шло великолепно.
Но вот случился большой скандал. Гуляли вместе, разговаривали загадочными фразами; лицеистик вертел в руках хлыст, которым, как подобает герою романа, «нервно сбивал головки цветов». И вот, в самый разгар тургеневщины, он вдруг ударил себя хлыстом по руке.
На мгновенье оба растерялись. По роману следовало (героиня была в эту минуту Зинаидой и вообще все велось, как в «Первой любви»), чтоб он ее ударил, а не себя. А она должна была поцеловать след от его хлыста на своей руке. «Медленно подняла руку» и т. д.
Теперь как же быть?
Лицеистик до того смутился, что чмокнул сам себе руку!
Это уж была узурпация. Он залез в чужую роль и нагло исполнил ее на глазах у главной артистки.
Артистка вспыхнула.
– Вы, кажется, вообразили себя Зинаидой из «Первой любви»? Ха-ха! Поздравляю! Очень эффектно!
И убежала, как Ася.
А он, как герой «Аси», бегал два дня по полям и горам (дело было на даче, и улиц не было) и кричал:
– Я люблю тебя, Ася! Я люблю тебя.
Только через неделю решился он зайти в дом героини.
Он ожидал найти дом с заколоченными наглухо ставнями и старого преданного слугу (а может быть, и служанку, или соседку, велика важность!), который передаст ему запечатанный конверт.
Он нервно разорвет конверт и глазами, полными слез, прочтет следующие строки:
«Прощайте! Я уезжаю. Не старайтесь разыскать меня. Я вас люблю. Все кончено. Твоя навеки!»
Но увы! Сладкая надежда на безнадежное отчаяние не оправдалась.
Все оказались дома и ели на террасе землянику со сливками.
А Зинаида-Ася, что с нею сделалось!
Она была Кармен!
Рядом с ней сидел бессовестный гимназист, тоже из «Кармен». Не то тореадор, не то Хозе, а вернее, что на все руки.
Изменница извивалась вокруг него и, за неимением кастаньет, щелкала языком и пальцами.
– Траля-ля-ля-ля!
Лицеист ушел, долго бегал по горам и полям и в конце концов сам написал:
«Прощайте! Я уезжаю. Не старайтесь… и т. д.».
Но и здесь постигла его неудача.
Доверить кому-нибудь такое интимное послание было опасно.
Осенью ему предстояла переэкзаменовка, и родители (отец – тип из «Накануне», мать – прямо из «Первой любви», а впрочем, отчасти и из «Дыма»: отовсюду понемножку худого) строго следили, чтобы он занимался науками, а не «белендрясами».
Пришлось самому выполнить роль верного слуги (или служанки, или соседки).
Пошел. Мрачно поздоровался. Передал письмо. Холодно поклонился и хотел уйти. Но тут, как на грех, подвернулась мать героини (вульгарная барыня из «Дворянского гнезда») и, зазвав его на веранду, напоила чаем. А к чаю была дыня и… уйти было неловко.
Но вот послышались шаги.
Он смущенно поднял глаза и остолбенел от восторга.
Это была «она»! Не Кармен – нет!
С этим, очевидно, было покончено.
Одной рукой она сжимала письмо, другой судорожно цеплялась за стулья, как бы боясь «упасть во весь рост на ковер».
Это была страдающая героиня всех романов – и Ася, и Ирина, и Елена, и Зинаида, и Лиза.
– Что с тобой? – спросила мать. – Держи себя прилично.
Она горько улыбнулась.
– Скажите! Есть ли здесь поблизости обитель?
Сердце лицеистика сладостно екнуло.
– Обитель? – смущенно думал он. – Что такое? Почему? Уж не Вера ли это из «Обрыва»? Но та, кажется, не собиралась…
– Я пойду в монастырь, – сказала героиня.
– Лиза! – чуть не крикнул он.
– Полно дуру валять, – сказала барыня из «Дворянского гнезда». – Ешь вот лучше дыню. Нынче ананасная.
Героиня задумалась.
«Лиза» не уйдет, а дыня-то ведь не каждый день… Грустно усмехнулась, села и стала есть. И он простил ей это. «Колибри» тоже что-то ела, а уж она-то не была пошлая!
– Что же вы не кушаете? – сказала героиня уплетавшему лицеисту. – По-моему, лучше есть дыню, чем лгать о любви на страницах письма.
И тут же прибавила в пояснение:
– У меня «озлобленный ум» из «Дыма».
Лицеист втягивал щеки, как будто страшно худеет и тает на глазах.
И оба были счастливы.