Надежда Лохвицкая – Том 3. Городок (страница 64)
– В таком случае, может быть, вы возьмете на себя узнать ее адрес к следующему заседанию? Поймите же, нам необходимо женское сопрано.
– Я, конечно, мог бы, только она ведь не поет. Она рисует…
– Ну, урезоньте ее как-нибудь, объясните, что это общественное дело, что долг каждого человека…
– Разрешите сказать два слова. Что, если пригласить кого-нибудь из французских литераторов? Например, Пьера Лоти. Он, говорят, любит русских.
– Отлично, я стою за Лоти!
– Да что вы, господа, ведь он же давно умер.
– Умер? Ну тогда, действительно, не ладно.
– Ничего с французами не выйдет, верьте моему опыту. Все хорошие французы по вечерам заняты.
– Можно кого-нибудь и плохого, не все поймут, или какого-нибудь шансонье…
– Простите, господа, но мы не должны забывать, что вечер должен носить идейный характер, что он устраивается в пользу нуждающихся.
– Ну, знаете ли, благотворительные вечера никогда в пользу богатых и не устраиваются, и это не мешает им быть веселыми.
– Н-не знаю-с. Лично для себя считаю неудобным веселиться, когда люди страдают.
– Тогда надо было устраивать не бал с концертом, а уж не знаю что. Сечь их всех, что ли.
– Господа, ближе к делу. У нас мало времени. Раз решено устроить бал, так будем устраивать бал. А что-нибудь печальное, или вообще неприятное, мы можем устроить впоследствии.
– Э, господа, программа – это, как говорится, дело девятое, главное – продавать билеты.
– Но мы же не можем начать продавать билеты, пока не выяснена программа.
– В Костроме был один гимназист, который чудесно свистел.
– Чего-с?
– Нет, это я так.
– По-моему, раз нужно начинать с программы, так и начнем с программы. Ну вот, дайте карандаш. Номер первый – музыка или пение? Кто бы мог сыграть?
– Кусевицкий мог бы. Он в Америке.
– Гм, Кусевицкий. Ну, значит, так и запишем, – номер первый – Кусевицкий в Аме… то есть, позвольте, как же?..
– Можно составить хор любителей. Сделать тридцать-сорок хороших репетиций…
– Да где же вы любителей наберете?
– Дать публикацию в газетах, набрать голоса, развить, пусть пройдут серьезную школу. Не забудьте, что Патти была уличной певицей.
– Идея, может быть, и хороша, да времени мало. Ведь на это, пожалуй, лет десять…
– Ну, что вы! Русский народ так талантлив!
– А репетиции? Ведь у нас времени всего три недели.
– Все-то у вас репетиции! Вдохновение нужно, а не репетиции. У нас в России маляры пели без всяких репетиций, а, бывало, заслушаешься.
– Ну, хорошо. Значит, вы берете на себя организовать к нашему балу хор любителей?
– Почему же непременно я? Это так просто идея, если хотите, набросок, мазок.
– А если выпустить кого-нибудь из писателей? Все-таки соль земли русской.
– Ну, знаем мы эту соль. Сядет и задудит самому себе в ноздри. Тощиша. Только и развлечение для публики, что друг на друга шипеть, чтобы не разговаривали.
– Ах, вы так рассуждаете? А по-моему – именно писатели. Напустить на них писателя, чтобы он бичевал с эстрады своим пылающим словом. Вы, мол, пришли сюда для забавы? Хохотать пришли? Веселиться? А подумали ли вы о тех, кому не до веселья? Да хорошенько их, да хорошенько, чтобы завопили не своим голосом.
– Послушайте, да за что же? Люди пришли, деньги заплатили, сами вы их заманивали, и то, мол, и се, и концерт, и танцы, и джаз-банд, и буфет. За что же обижать-то?
– Не обижать, а перевоспитывать. После сами поблагодарят.
– Опять у нас, господа, ни с места. Ну, хорошо, если не литератора, тогда кого же? С чего начинать?
– Да ведь решили с музыки.
– Тут я не спорю. Музыка хорошо. Только что-нибудь мрачное. Траурный марш Вагнера из «Гибели богов»… А затем уже весь вечер выдержать. «Сейте разумное, доброе, вечное, сейте, спасибо вам скажет сердечное русский народ». Вот как…
– Да уж сеяли. Да уж сказал. Чего вам еще?
– Господа, а не знает ли кто-нибудь хорошего конферансье. Надо же пригласить конферансье.
– Можно попросить Никиту Балиева, он сейчас в Лондоне.
– Так у него же там спектакли!
– Ну что же, – может на один-то вечер…
– Покойный Горбунов чудесный был рассказчик.
– Вы думаете, согласился бы?
– А насчет помещения сговорились?
– По-моему, взять Гранд-Опера, да продать все билеты по пятьсот франков, вот это было бы дело.
– Илья Сергеевич, а ведь ваша жена, кажется, поет. Вот, может быть, согласилась бы выступить?
– Господь с вами. Никогда в жизни не пела. Ни малейшего голоса.
– Ну для такой святой цели, может быть, согласилась бы? Что-нибудь небольшое, а?
– Да я же вам говорю, – ни слуха, ни голоса.
– А если так, отрывок из оперы? А? Цель-то уж больно хороша. Вы ей объясните, втолкуйте.
– Господи, пятый час, я на заседание опоздаю…
– Неужели пятый? Мне тоже давно пора.
– Одну минуту, – нужно же, чтобы секретарь прочел результаты сегодняшнего заседания. Пожалуйста, Александр Иванович. Вкратце.
– «Решено сделать печальную рекламу и мрачные номера. Пригласить для исполнения Шаляпина из Америки, Анну Павлову (неизвестно где), Кусевицкого тоже из Америки, потом неизвестную девицу и госпожу Бумазееву, потом литератора для огорчения публики, Никиту Балиева (Лондон) и покойного Горбунова». Пока все.
– Ну, вот, господа, все-таки нечто уже сделано. Время провели недаром. На следующем заседании выясним все окончательно.
– До свидания.
– До свидания.
– А может быть, больше и не стоит собираться, раз дело уже налажено?
Первое апреля
Когда он вернулся, Лизетта спрыгнула с кровати, где, по обычаю своему, целыми часами сосредоточенно разглядывала собственные ноги и придумывала себе псевдоним для артистической карьеры. Хороший псевдоним и хорошие чулки – это, конечно, главное, и раз это дело в порядке, то искусство набежит уж само собой. А если пустить себя по живописи, так тут и чулок не надо, с одним псевдонимом управишься. Последний псевдоним и был «Лизетта».
Лизетта спрыгнула с кровати.
– Выдали? Принес? Да отвечай же!