Надежда Лохвицкая – Моя летопись. Воспоминания (страница 71)
– На ваши литературные круги мне наплевать, – отвечал Ленин. – У нас царские троны полетят вверх ногами, а вы толкуете о корректном отношении к каким-то писателям.
– Но ведь договор-то заключил я, – защищался Румянцев.
– А порву его я.
Но прежде, чем он порвал этот несчастный договор, он напечатал в «Новой жизни» статью, которая всех перепугала. Насколько помню, это было что-то о национализации земли. Минскому было сделано предостережение. Он пришел в редакцию очень расстроенный.
– Я ответственный редактор, а вы меня оставляете в полном неведении о помещаемых вами статьях. Еще одна такая, и мне грозит ссылка.
Пришла и жена Минского, поэтесса Вилькина.
– Я боюсь, – говорила она. – Вдруг мужа сошлют в Сибирь. Он не выдержит, у него слабые легкие.
И в ответ на эту законную тревогу послышалось подхихикиванье.
– Ничего, не беда! Климат в Сибири здоровый. Это ему даже, хи-хи, полезно.
Получилось неприятно и грубо. Минский даже не ожидал такого отношения. Выручил его П-в.
– Уезжайте сейчас же за границу.
– Да меня, пожалуй, и не выпустят.
– Я вам дам свой паспорт. И не теряйте времени.
Через несколько дней Минский пришел прощаться в редакцию. Показывал новенький заграничный паспорт, в котором на листке для Англии было вписано «джентльмен» (П-в был дворянин).
– Вот, – смеялся Минский, – теперь у меня имеется правительственное удостоверение, что я – настоящий джентльмен.
Он скоро уехал, и вся наша литературная группа решила из газеты уходить. Попросили вычеркнуть наши имена из списка сотрудников. В этой газете нам действительно больше делать уже было нечего.
Просуществовала газета недолго, как и можно было предвидеть.
Ленин поднял повыше воротник пальто и, так никем и не узнанный, уехал за границу на несколько лет.
Вернулся он уже в запломбированном вагоне.
Распутин[114]
Бывают люди, отмеченные умом, талантом, особым в жизни положением, которых встречаешь часто, и знаешь их хорошо, и определишь их точно и верно, но пройдут они мутно, словно не попав в фокус вашего душевного аппарата, и вспомнятся всегда тускло; сказать о них нечего, кроме того, что все знают: был высок или мал ростом, женат, приветлив или надменен, прост или честолюбив, жил там-то, встречался с тем-то. Мутные пленки любительской фотографии. Смотришь и не знаешь – не то девочка, не то баран…
Тот, о котором хочу рассказать, только мелькнул двумя краткими встречами. И вот твердо, отчетливо, тонким клинком врезан его облик в моей памяти.
И не потому, что был он так знаменит, – ведь много довелось мне встречать на своем веку людей, прославленных настоящей, заслуженной славой. И не потому, что он сыграл такую трагическую роль в судьбе России. Нет. Человек этот был единственным, неповторяемым, весь словно выдуманный, в легенде жил, в легенде умер и в памяти легендой облечется.
Полуграмотный мужик, царский советник, греховодник и молитвенник, оборотень с именем Божьим на устах.
Хитрым называли его. Одна ли только хитрость была в нем?
Расскажу две мои краткие встречи с ним.
Петербургская оттепель. Неврастения.
Утро не начинает нового дня, а продолжает вчерашний серый, тягучий вечер.
Через большое зеркальное окно-фонарь видно, как на улице унтер-офицер учит новобранцев тыкать штыком в соломенное чучело. У новобранцев сизые, иззябшие сыростью лица. Баба с кульком, унылая, уставилась и смотрит.
Тоска.
Звонит телефон.
– Кто?
– Розанов[115].
Удивляюсь, переспрашиваю. Да, Розанов.
Говорит загадочно:
– Вам Измайлов сказал? Предлагал? Вы согласились?
– Нет. Я Измайлова не видала и не знаю, о чем вы говорите.
– Так, значит, он еще будет с вами говорить. Не могу вам ничего объяснить по телефону. Только очень прошу – непременно соглашайтесь. Если вы не пойдете, я тоже не пойду.
– Господи, да в чем же дело?
– Он все объяснит. По телефону нельзя.
Аппарат щелкает. Нас разъединили.
Очень все это неожиданно и странно. С В.В. Розановым я встречалась редко. С Измайловым тоже. Сочетание Розанова с Измайловым тоже показалось мне не из обычных. В чем же дело? И почему Розанов не пойдет куда-то, если я не пойду?
Позвонила в редакцию «Биржевых ведомостей», где работал Измайлов. Оказалось слишком рано, и в редакции еще никого не было.
Но ждать пришлось не долго. Часа через два он сам позвонил.
– Предстоит одно очень интересное знакомство… К сожалению, лишен возможности сказать по телефону… Может быть, вы догадаетесь?
Я решительно ни о чем догадаться не могла. Сговорились, что он заедет и все объяснит.
Приехал.
– Неужели не поняли, о ком речь идет?
Измайлов – худой, черный, в черных очках, весь точно чернилами нарисованный, голос глухой. Даже жутко стало.
Измайлов вообще был человек жутковатый: жил на Смоленском кладбище, где отец его был когда-то священником, занимался чернокнижием, любил рассказывать колдовские истории, знал привороты и заклинания, и сам, худой, бледный, черный, с ярко-красной полоской узкого рта, похож был на вурдалака.
– Так и не понимаете? – усмехался он. – Разве не знаете, о ком нельзя по телефону говорить?
– Об императоре Вильгельме, что ли?
Измайлов посмотрел через свои черные очки на обе двери моего кабинета, потом, поверх очков, на меня.
– О Распутине.
– А-а!
– Живет в Петербурге некто Ф., издатель, слышали о нем? Нет? Ну так вот – есть такой. И бывает у него довольно часто Распутин. Обедает. Вообще почему-то дружит с ним. К Ф. часто бегает небезызвестный в литературных кругах М-ч[116]. Знаете?
М-ча видела. Он был из типа «рыб-спутниц», ходящих в свите крупных писателей или артистов. Одно время он обожал Куприна, потом перекочевал к Леониду Андрееву, потом притих и будто даже совсем скрылся. И вот теперь выплыл.
– Этот самый М-ч, – говорил Измайлов, – предложил Ф-у пригласить кое-кого из писателей, которым интересно посмотреть на Распутина. Общество будет небольшое, список составлен тщательно, чтобы лишние люди не попали и не вышло бы какой-нибудь неприятной истории. Тут недавно один мой знакомый случайно попал в одну компанию с Распутиным, а кто-то потихоньку снял их всех. Да мало того, отправил фотографию в журнал. Распутин, мол, среди своих друзей и почитателей. А знакомый мой, очень видный общественный деятель, человек серьезный и вполне порядочный, Распутина терпеть не может и прямо считал себя опозоренным навеки, что его в этой живописной группе запечатлели. Ну так вот, во избежание всяких неприятностей такого рода я и поставил непременным условием, чтобы лишних людей не было. Ф. обещал, а сегодня утром прибегает ко мне М-ч и показывает список приглашенных. Из писателей будет, значит, Розанов, который во что бы то ни стало желает, чтобы вы тоже были, а без вас, говорит, и идти не стоит. У него, очевидно, какой-то план.
– Какой же это может быть план? – призадумалась я. – Может быть, лучше не ходить? Хотя любопытно посмотреть на Распутина.
– Вот в том-то и дело, что любопытно. Хочется лично убедиться, действительно ли это такая значительная личность или только орудие в руках ловких людей. Рискнем, пойдем. Будем держаться вместе и надолго не останемся. Все-таки особа как-никак историческая. А пропустим случай, может быть, больше другого и не представится.
– Только бы он не подумал, что мы набиваемся на знакомство с ним.
– Нет, не подумает. Хозяин обещал, что и не скажет ему даже, что мы писатели. Он, говорит, писателей-то и сам не любит. Боится. Так что от него это обстоятельство скроют. Нам тоже выгоднее, чтобы он не знал. Пусть держится совсем свободно и обычно, как в своем кругу, а если начнет позировать, ничего интересного и не будет. Так, значит, едем? Обед назначен на завтра, поздно, не раньше десяти вечера. Распутин всегда так поздно приезжает. Если же его задержат в Царском Селе и он приехать не сможет, то Ф. обещал всех нас предупредить по телефону.
– Странно все это. Я ведь и хозяина-то не знаю.
– Да мы лично тоже не знаем, ни я, ни Розанов. Но вообще он ведь лицо известное. Вполне приличный человек. Значит, решено: завтра в десять.
Я Распутина уже видала как-то раз мельком. Это было в вагоне. Ехал он, очевидно, к себе в Сибирь, в купе первого класса, и не один, а со свитой: какой-то человечек – нечто вроде секретаря, пожилая дама с дочерью и известная фрейлина В[ырубова].