Надежда Лохвицкая – Кусочек жизни. Рассказы, мемуары (страница 72)

— Дорогая моя девочка, — сказал он, — у меня никого и ничего нет на свете с тех пор, как я вас увидел. Ничего, кроме вас. Итак, чего же вы хотите — кофе или шоколада?

Адрес она помнила потому, что семь месяцев тому назад писала ему по этому адресу письма.

Улица была скверная, на левом берегу, у бульвара Гренелль, отельчик без лифта.

Кто у нее здесь заказывает шляпы? Что за идея заводить шляпную мастерскую в таком районе?

— Второй этаж, — ответили ей в бюро. — Ах, нет, не второй, а четвертый. Комната номер двадцатый.

— И зачем я иду? — сама на себя удивлялась Аня. — Мне даже и не любопытно. Не все ли равно, какая у него была жена? Тоже, может быть, страховалась от одиночества, да вот и не выгорело ее дело.

Нашла номер двадцатый. Постучала.

Ей открыла женщина маленького роста с очень испуганным лицом.

— Я насчет шляп, — сказала Аня.

Женщина заморгала глазами, как будто с трудом соображала, в чем дело.

«Неужели это она и есть?» — думала Аня.

Воздух в комнате был спертый, пахло какой-то лекарственной мазью. Комната состояла из развороченной кровати с наваленным на ней каким-то тряпьем, стола и двух стульев. На столе, среди обрывков грязного бархата и мятых ленточек, болванка с напяленной на нее шляпой.

— Пожалуйте, пожалуйте, — тихо повторила испуганная женщина.

Она словно была свинчена из двух несоразмерных частей. Верхняя часть до пояса предназначалась для очень большой женщины с высокой грудной клеткой и широкими плечами. Ниже талии — ни боков, ни ног, все как-то страшно быстро и бессильно кончалось. Фигура морского конька. Но лицо, лицо! Такое насмерть перепуганное, что, кажется, сейчас заорет благим матом «кара-у-ул!».

— Вас, наверное, послала мадам Швик? — спрашивала женщина и суетилась, снимала что-то со стола, валила со стула. — Присядьте, пожалуйста. Я, к сожалению, только что отправила множество моделей тут одним американкам. Вам в каком роде надо? Мы сами сочиняем модели. Вот, могу предложить, страшно оригинально, этого уж ни на ком не увидите.

Она содрала с болванки старую фетровую шляпенку.

— Вот здесь можно сделать бант, а тут гусиное крыло или натуральное воронье перо. Страшно носят.

В комнату вошла девчонка в платке на плечах, шмыгнула носом и сказала:

— Раиса Петровна. Они не дают.

Увидела гостью, осеклась и прижалась к стенке.

— Тише, тише, Маня, — засуетилась хозяйка. — Подождите немножко.

«Почему она не говорит громко?» — удивлялась Аня.

— Я вам принесу свой материал, — сказала она жене своего жениха. — Я на днях зайду.

— Если вы оставите мне несколько франков задатку, — запинаясь, сказала та, — я бы подготовила материал и вообще… франков десять…

Аня молча вынула из кошелька деньги. Та чуть-чуть покраснела, взяла и сунула их девчонке.

— Купите сахару, — шепнула она.

Но Аня слова эти расслышала.

На кровати, там, где накручено было тряпье, что-то тихо не то скрипнуло, не то пискнуло. Женщина метнулась на этот писк.

— Простите, — бросила она Ане. — Он болен.

Она повернула то, что Аня считала свертком, чуть-чуть развернула его, и Аня увидела детское личико с забинтованным марлей виском. Личико было бледное до синевы, и с него смотрели серые глаза, огромные от темных под ними кругов и с выражением такой напряженной, такой серьезной тоски, что Аня невольно сделала шаг вперед.

— Он болен, — говорила жена жениха. — Ему делали трепанацию. И все-таки еще болит.

И вдруг маленький — сколько ему было? года полтора, не больше — вдруг он поднял руку и приложил ее ладонью к завязанному виску.

— Слава богу! — сказал он. — Слава богу!

Он сказал эти слова с такой невыносимой тоской, что даже странно было слышать от такого крошечного существа столько отчаяния.

— Почему? Почему он так говорит? — в ужасе спросила Аня.

— А это его папа так говорит, когда доктор смотрит ушко, что оно уже заживает. А Борик думает, что это значит, что ушко болит. Вот он и показывает, жалуется, что больно, а повторяет «cлава богу». Он ведь еще ничего не понимает. Он совсем маленький.

«Ну вот и конец моего предприятия, — думала Аня, спускаясь по узкой винтовой лесенке отеля. — Вот и конец. Больно тебе, подлая дура? Больно! И слава богу, что больно. Слава богу!»

Разговорчик

Она кончала переписывать четвертую страницу — а всех их было шестьдесят четыре, — когда в дверь постучали.

— Должно быть, почта.

Открыла дверь.

За дверью оказалась совсем незнакомая особа лет сорока, одетая очень тщательно и вместе с тем очень скверно — напутано, наляпано, накручено, все дешевое, все грязноватое, но все с претензией на последний крик моды. На шляпе эффектно распущена вуаль с двумя большими дырками, к воротнику приколота мятая и облезлая искусственная гвоздика, под горлом топорщилось жабо, явно споротое со старого платья. Пыльно-черная шляпка, кокетливо сбитая набекрень.

— Простите, что я так запросто, — тоном доброго малого сказала особа и решительно шагнула вперед.

«Какая у меня плохая память на лица! — растерянно думала Евгения Николаевна. — Ну положительно не помню этой рожи, хоть убей меня».

— Я, знаете, тут напротив живу, — продолжала особа. — Вот в этой отели, в «Помдежур». Хорошая отель, теплая. Так вот из моего окошка как раз вас видать. Вижу, значит, дамочка сидит и целые-то дни на машинке стукает. Спросила, конечно, вашу консьержку, не русская ли дамочка-то? Ну, значит, как раз и угадала. И в долгий ящик откладывать не стала, захватила свою картоночку, шляпку надела и са ва. Разрешите присесть. У меня летом всегда чего-то ноги болят. А у вас разве не болят? У Анны Петровны тоже болят. Анну Петровну знаете? Сиповатых? Ну, как так не знаете? Тоже на ноги жалуется. Впрочем, вашим ногам и болеть не с чего — вы все сидите. Я уж и то удивляюсь — как это можно столько высидеть. Пошли бы хоть прошлись немножко. Да и вредно так, без движенья.[105]

— Простите, — перебила ее Евгения Николаевна, давно тщетно старавшаяся вставить слово. — Простите, но я, к сожалению, лишена удовольствия продолжать нашу беседу. У меня спешная, срочная работа. Я не могу терять времени.

— Да я вас долго не задержу. Я принесла предложить вам фишу. Замечательные фишу. Очень оригинальные, нигде таких не найдете. Страшно модные, все такие носят. И главное, что ужасно молодит. Я как увидела вас в окошко, так сразу подумала: вот кому нужно мое фишу предложить. Что вы так смотрите? Не понимаете? Ну, можете назвать жабо. Одно на одно выходит. Ну вот, взгляните. Прямо точно на вас шито. Здесь рюшечка, а тут булавочкой приколете, либо пусть просто висит, неглижа. Тоже па маль. Ни у кого такого другого не найдете. Самый парижский вкус.[106]

Она вынула из картонки четыре комка грязноватых кружев, собранных в виде не то фунтиков, не то капустного кочна, ухватила два из них деликатно кончиками пальцев, подула на них и потрясла в воздухе.

— Шик? Выбирайте любое.

Евгения Николаевна смотрела с тоской и отчаянием на комки и на их создательницу.

— Благодарю вас, — сказала она, — только вы напрасно беспокоились. Мне ничего не нужно, я не ношу.

— Почему не нужно? — не унывала особа. — И что ж, что не носили? До сих пор не носили, а тут вот и пошли носить. Куда-нибудь пойдете и наденете.

— Я никуда не хожу, у меня масса работы, — защищалась Евгения Николаевна. — И вы меня простите. У меня голова болит, и мне некогда.

— Голова болит? Это от шоколаду. Не надо утром шоколад пить.

— Да я никогда и не пью.

— Ну как не пьете. Мне говорили, что именно пьете. Так, милая моя, нельзя. Мы не французы. Это французы могут утром шоколад пить. А мы русские, у нас желудки другие. Нас шоколад горячит. Мы должны по утрам пить либо кофий, либо чай, либо, куда ни шло, молоко. Ну, которым еще врачи прописывают какао, которые, значит, уже какие-нибудь безнадежные. А чтобы пить по утрам шоколад, для русского человека — это прямо отрава. Это я вас серьезно убеждаю — бросьте!

— Господи боже мой! — в отчаянии вздохнула Евгения Николаевна. — Да я же вам говорю, что я никогда шоколада не пью. Ни утром, ни вечером не пью и не люблю.

— Ну чего там! Мне же говорили, что пьете.

— Да кто мог вам говорить? Никто в мою жизнь не вмешивается и буквально никто и знать не может, что я пью — шоколад, лимонад или сивуху.

— Про сивуху никто и не говорит, — обиделась особа. — Мне говорили про шоколад. Я еще подумала: вот, кажется, женщина образованная, а так вредит организму. И разве уже что так вкусно? По-моему, кофий даже вкуснее.

— Да я же говорю вам, что не пью шоколада. И кто мог вам это сказать?

— Ну, знаете, на чужой роток не накинешь платок. И я не имею ни малейшего основания не верить. Лицо, которое мне это сказало, никогда не врет.

— Значит, выходит, что я вру?

— Нет, зачем же, — с спокойным достоинством отвечала гостья. — Я не говорю, что вы врете. Это было бы даже невежливо с моей стороны. Я только сказала, что то лицо, которое сообщило мне про шоколад, никогда не врет.

— Так поймите, наконец, что если это ваше лицо говорит одно, а я говорю другое, значит, кто-нибудь из нас врет. Так вот, скажите этому лицу, что оно просто-напросто врет, — в тихом бешенстве отвечала Евгения Николаевна и сама при этом думала: «Ну, чего я так волнуюсь? Не все ли мне равно, что одна дура сказала другой, будто я пью шоколад. Ну какое мне до этого дело?»