Надежда Лохвицкая – Кусочек жизни. Рассказы, мемуары (страница 46)

И вот мы в Париже.

— Пойдем к Б-ским. У них русский повар. Будет борщ.

— Звали обедать М-о. У них русский повар. Будут блины и борщ.

— Приходите к К. У них борщ.

Сплошной борщ.

Время шло.

— Да, дорогая моя. Кое-чему мы их все-таки научили. Во всех больших ресторанах можно борщ заказать.

Вспомнился Карамзин.

Рассказывают:

— Живет у парка Монсо русская купеческая семья. Одиннадцать человек. Живут двенадцать лет. Деток вырастили. Никто ни слова по-французски, вся прислуга русская, и каждый день деревянными ложками щи хлебают. Вот какие крепкие люди. Патриоты. И вся жизнь у них по старому стилю. И если письмо пишут, так помечают старым стилем. Зовут, например, обедать «в будущее воскресенье» и посылают письмо 15 октября, а помечают 1-м. Получит человек и никак понять не может — на какой же он день приглашен. А то так напишут: «Приходите на Парасковею Пятницу чайку попить».

А какая такая Пятница и как ее в Париже рассчитать и у кого узнать?

Начинают справляться:

— Нет такой святой, Святая была Парасковея, а Пятница — это что-то языческое.

— Пятница у Робинзона был.

— А как же «сухо дерево завтра пятница»?

— Ну, это уж давно разъяснено. Взад не пятиться. Никакой пятницы там нет.

— Все это отлично. Разъяснено так разъяснено. А вот когда я к Трофимычу в гости зван, вот это кто мне разъяснит? Трофимыч человек нужный, не могу я на его приглашение не отозваться. А спросить его неловко. Еще подумает, что я нехристь. Раз пишет прямо на Парасковею Пятницу, значит, уверен, что и я этот день знать должен.

— Да идите просто в следующую пятницу, да и кончено.

— А вдруг Парасковея Пятница вовсе не в пятницу. Вдруг это только прозвище, а день ее, скажем, во вторник. Тогда что?

Праздновал Трофимыч именины сына, звал в гости загодя.

— Помните, отметьте денек, чтобы не забыть, на Алешкины именины пирожка с капустой откушать. Не придете — кровно обидите. Мы его празднуем на «Алексея с гор вода». Не того, не другого, а «с гор вода». Так и запомните. А не придете — обижусь.

Вот опять загвоздка. Ну у кого в Париже под рукой святцы? Да и в святцах все кратко, там ничего такого не найдешь. А признаться, что не знаешь, — неловко и неполитично. Выйдет, будто не русский и не патриот.

А Трофимыч густой патриот. Он из патриотизма за двенадцать лет жизни во Франции запомнил только одно «шамбр где депюте». Одно это «шамбр» на всю семью, на все одиннадцать человек.[85]

Так и живут.

Между прочим, ни на одну русскую организацию не жертвуют никогда ни сантима.

— Не такие нонеча времена.

В Россию возвращаться не собираются, даже если все «перевернется».

— Жди еще, пока все наладится. Жить и тут можно.

Так вот применительно к Карамзину: какова эта любовь наша, если вычеркнуть политическую? Физическая или, может быть, нравственная?

Чучело

Мы многое знаем о людях подсознательно.

Самый полезный для нас человек иногда бывает почему-то неприятен, несимпатичен, не хочется иметь с ним никакого дела. Такие люди приносят несчастье. Вероятно, потому, что в их присутствии чувствуешь себя неуютно, пересиливаешь себя, чтобы не раздражаться, скрыть свою неприязнь. И на это усилие тратится некоторая энергия, отвлекается внимание, и, конечно, дело, на которое это внимание должно было быть направлено, от этого страдает.

Таких несимпатичных людей мы стараемся избегать.

Но кроме людей, каждый человек окружен вещами, о таинственном влиянии которых он ни на минуту не задумывается. А между тем, многие дамы замечают, что то или другое платье приносит несчастье. Платье иногда бывает очень красивое и к лицу, а наденешь его — и проскучаешь весь вечер. Тот, для кого наденешь, не придет. Либо придет, да не подойдет. А и подойдет, так не обрадуешься — скажет что-нибудь неприятное.

Но платье — это дело очень заметное. Между тем, человек вносит в свой дом бесконечное количество всяких предметов, проследить влияние которых иногда очень трудно, прямо даже невозможно. Вот, например, прислали вам из магазина лампу и чайник. И в тот же день вы поссорились с женой, продулись в карты и отдавили лапу собаке любимой женщины. Кто здесь виноват — лампа или чайник? Как установить?

Будьте осторожны!

У каждого предмета, как и у каждого человека, есть своя «личность». Нечто во внешности, что может нравиться и не нравиться, к чему инстинктивно влечет или отталкивает. На это необходимо обращать внимание.

Иногда самая с виду незамысловатая и незначительная вещица, которую вы внесли в свой дом, может причинить вам тысячи неприятностей и даже разбить вашу жизнь. Примеров много.

Гостей ждали в сочельник. Два дня готовились, убирались, чистились.

Когда мебель была расставлена по своим местам, куда что следует, Дусенька (мадам Покромова) сказала Пусеньке (мосье Покромову):

— Пойди сюда, детка, и посмотри на этот угол.

Детка — это был довольно плотный, лысый господин с круглыми рыжими бровями и крошечным ротиком — подошел и посмотрел на угол.

— Не находишь ли ты, — продолжала Дусенька, — что здесь пусто? Если бы сюда поставить кресло, образовалось бы преуютное местечко. С левой стороны радиатор, с правой швейная машинка, сзади граммофон. А? Как ты думаешь? Это будет изящно?

— Хорошо. Я поеду.

Пусенька был человек догадливый и в длинные диалоги не пускался. Длинный диалог был такой:

Он: Да, с креслом, конечно, было бы лучше.

Она: Так, чтобы не откладывать в долгий ящик, может быть, ты съездил бы на Марше-о-пюс и поискал бы недорогое, но хорошенькое кресло?[86]

Вот все это Пусенька мысленно прослушал и ответил на последнюю фразу:

— Хорошо, я поеду.

А в следующее же воскресенье он уже уныло бродил между деревянными бараками, цепляясь за вешалки и табуретки и с ужасом отшатываясь, когда неожиданно среди шкапов мелькала неприятно знакомая рожа с рыжими бровями. Это подшучивали шкапные зеркала.

Кресла подходящего не находилось. Были либо громоздкие, либо сломанные, либо слишком дорогие.

Один добродушный еврей предлагал купить вместо кресла этажерку.

— Вполне может заменить и стоит недорого.

Пусенька уже собирался бросить эту затею, как вдруг его внимание привлекло огромное чучело орла. Огромное, с раскинутыми крыльями, с бешено выкаченными глазами и раскрытым клювом; орел висел на крюке и, казалось, выбирал себе барана, в которого бы вонзить когти.

Баран нашелся.

— Это настоящий орел? — спросил Пусенька.

— Самый настоящий, — ответила торговка. — И я могу вам уступить его очень дешево, потому что нам надо очистить место для люстры.

— Да мне не нужно.

— Как не нужно? — даже удивилась торговка. — Каждому нужно орла, только не всегда можно найти. Это замечательная птица. Если вы ее повесите — ваша квартира больше ни в чем не будет нуждаться. Никаких диванов, ни кресел, ни рояля. Ничего не нужно. И дешево!

— А сколько же он стоит? — спросил Пусенька и сам удивился — зачем спрашивает.

— Шестьдесят франков.

— Дорого! — бросил Пусенька и повернулся, чтобы уходить.

— Ну, давайте пятьдесят.

— Дорого, — крикнул Пусенька и прибавил шагу.

Нужно было торопиться, чтобы успеть еще заглянуть в один-два мебельных магазина.