Надежда Лохвицкая – Кусочек жизни. Рассказы, мемуары (страница 29)
— И вы сестра милосердия? Гм!
— Да, я работала в петербургском лазарете (и это правда).
— Зачем вы едете?
— Хочу заняться разведкой.
— Да вас немцы на первой осине повесят, даже допрашивать не станут.
— Почему же? Я могу притвориться какой-нибудь местной крестьянкой.
Он отвернулся к окну, и по движению бакенбард видно было, что он смеется.
Когда бакенбарды успокоились, он обернулся ко мне и сказал просто:
— А теперь говорите прямо, кто вы и зачем едете?
— Кто я? Я сестра милосердия. Я работала в лазарете.
— Слушайте — у меня таких сестер милосердия, как вы, за этот месяц повешено уже две да четыре сидят и ждут своей участи. Если вы не можете сказать, кто вы, — я должен вас арестовать.
Я подумала. Все равно дело мое проиграно.
— Ну извольте. Я — Тэффи, писательница. Еду за впечатлениями.
Он посмотрел на меня внимательно, потом быстро подошел к книжному шкафу, порылся, достал книгу.
— Это ваша?
Смотрю — второй том моих рассказов.
— Моя.
— А как вы докажете?
— Могу перечислить рассказы. А если у вас есть четвертая книга — там мой портрет.
Нашел четвертую. Взглянул на портрет, повернулся к часовому, сделал знак. Часовой звякнул ружьем и вышел. Очевидно, я уже была не страшна.
— А теперь мы побеседуем.
Позвонил. Солдат принес на подносе чаю с печеньем и доложил, что Самойлов очень торопится.
— Так пусть едет.
— А вы отправитесь в Варшаву. Хотя, с другой стороны, жаль, если вы не побываете на передовых позициях. Другого случая не представится. Я не имею права вас пропустить, но я могу закрыть глаза.
— Ах, спасибо! — вскочила я.
— Постойте. Если вас кто-нибудь задержит по дороге, то я уже ничего не смогу сделать, и вас погонят этапным порядком в Варшаву. Шестьдесят верст пешком!
Я взглянула на свои сапоги.
— Нет, сапоги вам не помогут. Та приятная компания, которая пойдет с вами, сдерет с вас эти сапоги на первой же версте. Отправляйтесь лучше в Варшаву. Я вам дам свой автомобиль.
— Ну что же делать…
— А может быть, все-таки рискнете. Мне самому будет интересно почитать ваши впечатления.
— Пожалуй, рискну…
— Рискнете? Имейте в виду, что я еще и сейчас имею возможность вас арестовать.
— Ну что же делать. Вернусь в Варшаву.
— Жаль, очень жаль.
Вспомнились «Русские женщины» Некрасова: «Нет, вы поедете, — вскричал»…
Странный был человек, то подзадоривал ехать и угощал ликером, то, надув ноздри, угрожал арестом.
Солдат, вошедший с рапортом, распахнул дверь, и я увидела тоскливую фигуру верного спутника моего, Самойлова. Уперся спиной в печку, уставился глазами в пол. Ждет. Взглянула на часы — девять! А ведь он говорил, что к десяти должен явиться. Как я его подвела!
— Полковник! Я еду в Варшаву.
— Вот и отлично. Я так и знал, что вы не способны рискнуть. Сейчас вам подадут автомобиль.
Распрощались.
— Слушайте, — шепнул мне Самойлов. — Я выеду раньше вас и буду ждать на повороте. Вы остановите автомобиль и пересядете ко мне. Идет?
— Идет! Спасибо! Молчите!
— До свидания.
Самойлов вышел. За ним поплелось пальто с козырьком — шпион весь истаял.
Уехали.
— Автомобиль подан.
Огромный, длинный. У руля солдат так далеко, что, если кричать — не услышит. Я переползу к нему и остановлю за плечо на повороте.
— Вы готовы?
Жандарм, шинель внакидку, подходит к автомобилю.
— Я проведу вас до поворота. Трогай!
На повороте коляска Самойлова. Его длинная фигура чернеет на дороге. Ждет. Ну что я могу?
— До свидания!
Вижу — влезает в свою коляску. Лошади трогают. Мокрый снег, сизая мгла.
— Про-ощайте!
Так в эту сизую мглу для меня и ушел он навсегда. И все, что узнаю о нем, теперь кажется мне таким же мутным, и зыбким, и мглистым, как его фигура тогда, в последний час, на ночной дороге.
Письмо из-за границы
Настроения варшавской эмиграции — милые, родные, наши русские, парижские!
— Кто этот симпатичный господин с бородой во втором ряду кресел?
— Этот? С бородой? Он вам кажется симпатичным? Ну… признаюсь! Одолжили! Это зверь, монстр, предатель! Порядочный человек не только не подаст ему руки, но имя его произнести брезгует.
Ну, что же делать — спрошу у других.
— Скажите, пожалуйста, какая фамилия этого монстра с бородой? Вот того зверя, во втором ряду кресел?
— Зверя? Почему зверя? Вы, слушайте! Это милейший, добрейший, благороднейший человек, гордость русской колонии, единственный, можно сказать, оплот.
Получается точное и определенное представление, если не «о благороднейшем звере», то, во всяком случае, о настроении эмиграции.
— Видели Чичикова? Вот там, у колонны. Эх, бессмертен наш Гоголь!
Подходит «Чичиков».